— Это что такое? Юра! Юра, ты где, ирод?! — я стояла перед кучей серого, острого щебня, которая погребла под собой мою гордость, мою «Красавицу Москвы».

Сортовую сирень, которую я пять лет выхаживала, поливала, укрывала на зиму, просто завалили камнями. Прямо по нежным, только-только распустившимся кистям. Сиреневые гроздья жалко выглядывали из-под тяжелых валунов, словно молили о помощи.

Из дома неспешно вышел мой младший брат Юрий. В шортах, с кружкой кофе, он щурился на майское солнце, как ни в чем не бывало.

— Чего кричишь, Галя? С добрым утром, — зевнул он, даже не глядя под ноги.

— С добрым?! — я задыхалась от возмущения, указывая пальцем на гору строительного мусора. — Ты зачем это сюда вывалил? Ты видел, что тут мои кусты? Мой цветник!

— Ой, да ладно тебе, — Юра поморщился и отхлебнул из кружки. — Подумаешь, кусты. Это же просто веники, Галь. Они везде растут. А мне строиться надо.

— Строиться? Где строиться? На моей клумбе?

— Почему это на твоей? Участок у нас общий, — он вдруг посерьезнел и выпрямился. — Я веранду решил делать. Большую, открытую. Чтобы с друзьями можно было посидеть, шашлыки поесть. А то сидим в доме, как сычи.

— Юра, но здесь же самое солнце! У меня здесь розы, здесь дельфиниумы! Ты же всё раздавил! И веранда твоя закроет мне весь свет в окна. У меня в комнате будет как в подвале!

— Ничего, не сахарная, не растаешь, — грубо отрезал брат. — Перенесешь свои цветочки в другое место. Места, что ли, мало? Вон, за домом места полно.

— За домом тень и сырость, там ничего не растет! — я почти сорвалась на крик. — Ты приехал сюда три месяца назад и ведешь себя так, будто я тут никто! А кто крышу латал? Кто забор ставил? Кто налоги платил все пять лет, пока ты по заграницам мотался и даже не звонил?!

— Начинается… — Юра закатил глаза. — Старая песня о главном. Ты тут жила в свое удовольствие, Галя. Воздухом дышала. А я в городе пахал. Теперь моя очередь отдыхать так, как я хочу. Рабочие придут через час, так что убери свои лейки с дороги, мешают.

Я стояла, вцепившись в садовые грабли, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Пять лет тишины, пять лет моего труда — и всё это перечеркнуто одной горой щебня. К нам подошла соседка, тетя Валя, привлеченная нашим криком.

— Галочка, что случилось? — охнула она, глядя на заваленную сирень. — Юрка, ты что творишь? Это же сортовая, мы её вместе с Галей из питомника везли!

— Валентина Егоровна, не лезьте не в свое дело, — огрызнулся Юра. — Разберемся как-нибудь без советчиков.

— Как это не лезьте? — всплеснула руками тетя Валя. — Галя тут спину горбила, из этого дома конфетку сделала, а ты приехал на всё готовенькое и ломаешь!

— Я не ломаю, я благоустраиваю, — Юра поставил кружку на перила крыльца. — Всё, разговор окончен. Галя, освободи проезд, сейчас грузовик с деревом придет.

Он развернулся и ушел в дом, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять на дорожке. Слезы застилали глаза. Тетя Валя подошла и обняла меня за плечи.

— Галь, ну нельзя же так… Он же тебя совсем за человека не считает.

— Валь, я не знаю, что делать, — прошептала я. — Он ведь правда считает, что имеет право. Родители дом обоим оставили, а завещания нет. Вот он и разошелся.

— Так иди в суд! — присоветовала соседка.

— В какой суд, Валя? Это же годы. А веранду он за неделю возведет. И сирень мою уже не вернуть…

Я пошла в дом, стараясь не смотреть на рабочих, которые уже начали суетиться во дворе. Вечером Юра зашел ко мне в комнату. В руках он держал какую-то бумагу.

— На, подпиши, — он бросил листок на стол.

— Что это?

— Соглашение о разделе. Чтобы больше не было этих криков про «твое-мое». Я всё по-честному разделил. Тебе отходит задняя часть участка, там тишина, покой.

Я взяла бумагу и обомлела. Юра забирал себе всю парадную часть с домом и садом, а мне оставлял дальний край участка, где начинался крутой овраг и всегда стояла вода.

— Ты в своем уме? — я посмотрела на него в упор. — Это же болото! Там даже сарай не поставить, фундамент уплывет!

— Ну, зато это твое личное болото будет, — усмехнулся он. — Либо подписываешь, либо я вообще через суд потребую дом продать и деньги поделить. А на эти копейки ты себе даже комнату в коммуналке не купишь. Так что выбирай.

— Ты мне угрожаешь? — я не верила своим ушам. — Юра, мы же родные люди! Мама бы в гробу перевернулась, если бы увидела это.

— Мамы нет, Галя. А есть реальная жизнь. Мне нужна веранда и нормальный въезд для машины. Подписывай, не тяни резину.

— Я не буду это подписывать. Это издевательство.

— Ну, как хочешь, — он пожал плечами. — Тогда готовься к веселой жизни. Завтра здесь будут заливать бетон. Прямо под твоим окном.

Он ушел, а я села на кровать. В голове пульсировало: «Надо что-то делать». Я начала перебирать старые вещи в комоде, искала документы на дом. И вдруг наткнулась на пожелтевшую тетрадь в клетку. Это был дневник нашего отца.

Отец всегда был дотошным. Записывал каждую трату, каждый гвоздь. Я начала листать страницы и замерла. Запись пятилетней давности, сделанная прямо перед его уходом: «Ремонт крыши. Юрка денег не дал, сказал — нет. Галя прислала сорок тысяч со своей пенсии и подработок. Записал за ней. Дом на ней держится».

Я вынесла тетрадь в кухню, где Юра жарил себе яичницу.

— Вот, посмотри, — я положила тетрадь перед ним. — Отец всё записывал. И про крышу, и про насос, и про новый котел. Тут черным по белому написано, на чьи деньги этот дом восстанавливался, пока ты в Таиланде загорал.

Юра даже не взглянул.

— И что? — он перевернул яйцо на сковороде. — Какая-то тетрадка? Это не юридический документ, Галь. Можешь её в печку выкинуть. Суду плевать на отцовские мемуары.

— Ах, плевать? — мой голос стал подозрительно спокойным. — Значит, ты считаешь, что здесь всё общее, и ты можешь делать что хочешь?

— Именно. Имею полное право по закону.

— Хорошо, Юра. Я тебя услышала.

Я вернулась в комнату и позвонила своей дочери Оксане.

— Оксаночка, привет. Ты завтра можешь на машине приехать? Да, с прицепом. Нет, не насовсем. Просто кое-что забрать надо.

На следующее утро, когда Юра уехал в город за какими-то креплениями для своей стройки, мы начали действовать. Оксана приехала вовремя.

— Мам, ты уверена? — спросила дочь, глядя, как я выношу из сарая газонокосилку.

— Уверена на все сто, дочка. Он сказал — «общее». Вот пусть общим и пользуется.

Мы работали быстро. Я забрала всё, что покупала сама. Весь садовый инвентарь: лопаты, вилы, дорогущие немецкие секаторы. Свернула и погрузила новенькие шланги для полива. Вынесла из дома микроволновку, которую покупала в прошлом году, и мой любимый телевизор.

Но самое главное было впереди. Я повела Оксану к колодцу.

— Помоги-ка мне насос вытащить.

— Мам, он же тяжелый!

— Ничего, справимся. Это мой насос, я его на свои декретные сбережения покупала, когда подрабатывала. Юра даже не знает, как он включается.

Мы вытянули мощную насосную станцию, аккуратно слили воду. Без неё в доме не будет ни капли воды — ни в кране, ни в туалете, ни для стройки.

Затем я зашла в сад. С болью в сердце посмотрела на изуродованную сирень. Но я знала: если я останусь, он выпьет из меня все соки. Я собрала свои личные вещи, упаковала постельное белье, посуду, даже шторы, которые сама шила.

Когда прицеп был полон, я написала записку и положила её на кухонный стол, прямо на ту самую тетрадь отца.

«Юра, раз ты решил, что дом общий и мои вложения ничего не значат, то я забираю то, что принадлежит мне лично. Удачи со стройкой. Ключи на гвоздике».

Мы уехали. Я переехала к Оксане в город. Первую неделю телефон разрывался, но я не брала трубку. Знала, что там — крики и проклятия.

Прошел месяц. В один из вечеров раздался звонок с незнакомого номера. Я ответила.

— Алло, Галина Ивановна? — голос был мужской и очень усталый.

— Слушаю вас.

— Это бригадир рабочих, которые у вашего брата веранду строят. Степан меня зовут. Послушайте, мы работу остановили. Юрий Алексеевич нам не платит, говорит — денег нет. Да и работать невозможно: воды на участке нет, возим из деревни канистрами. Весь участок бурьяном зарос, он даже косить не умеет.

— А я тут при чем, Степан? — спокойно спросила я.

— Да он там совсем растерялся. Просил передать… В общем, говорит, что погорячился. Заберите его, ради бога, он там скоро в грязи утонет. Ему даже поесть приготовить не на чем, плитка сломалась, а чинить некому.

Я положила трубку и улыбнулась. На следующий день я все-таки приехала на дачу. Картина была удручающая.

Стройка замерла на этапе скелета. Недостроенная веранда стояла как памятник глупости, обтянутая дешевой пленкой, которая рвалась на ветру. Щебень так и лежал кучей, размытый дождями. Но самое страшное — сорняки. Без еженедельного ухода участок превратился в джунгли. Мои любимые грядки затянуло снытью.

Юра сидел на крыльце, вид у него был жалкий. Небритый, в грязной футболке.

— Приехала… — хрипло сказал он.

— Приехала посмотреть, как ты тут «благоустраиваешься».

— Галь, ну зачем ты так? — он поднял на меня глаза. — Насос зачем увезла? Я мастеров вызывал, они сказали — новый такой тридцать тысяч стоит, плюс установка.

— А ты как хотел, Юрочка? Думал, комфорт сам собой образуется? Этот дом требует не только веранд, но и рук. И денег. Постоянно.

— Я не знал, что это так дорого… — он опустил голову. — Рабочие требуют за простой, материалы подорожали. У меня все накопления кончились.

— И что ты предлагаешь? — я сложила руки на груди.

— Давай… давай ты вернешься? Я веранду эту разберу, черт с ней. И сирень… я новую куплю. Честное слово.

— Нет, Юра. В одну реку дважды не входят. Ты мне тогда ясно дал понять, что я тут никто.

— Ну прости меня, дурака! Бес попутал. Друзья напели, мол, делай пристройку, дом дороже будет… Я же не думал, что ты реально уедешь.

— А я уехала. И мне в городе хорошо. Там вода из крана течет сама, и траву косить не надо.

Юра молчал долго. Потом вздохнул.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо.

— Справедливости, Юра. Либо мы продаем дом и делим деньги строго пополам, учитывая мои вложения в крышу и коммуникации. Либо ты выкупаешь мою долю. По рыночной стоимости. И я больше здесь не появлюсь.

— Но у меня нет таких денег сейчас… — пробормотал он.

— Кредит возьмешь. Ты же у нас деловой человек. Или продавай свою машину. Решай сам.

Через неделю мы встретились у нотариуса. Юра выглядел подавленным, но договор подписал. Он нашел деньги — заложил свою городскую квартиру, чтобы выплатить мне мою долю. Видимо, осознал, что без меня эта дача превратится в руины за один сезон, и он потеряет всё.

Когда я выходила из конторы с документами, Юра догнал меня на крыльце.

— Галь, а насос… отдашь? И шланги?

Я посмотрела на него и усмехнулась.

— Продам, Юра. По рыночной стоимости. Тебе ведь всё равно покупать придется, а мои — качественные, проверенные.

Он только крякнул и махнул рукой. А я пошла к машине Оксаны. На заднем сиденье в горшке стоял маленький саженец сирени сорта «Красавица Москвы».

— Куда его теперь, мам? — спросила дочь. — У нас на балконе места мало.

— А мы его у тебя под окном в городе посадим, — ответила я. — Там земля хорошая, и никто его щебнем не засыплет. А на те деньги, что дядя Юра отдал, мы тебе первый взнос на ипотеку сделаем. Хватит по чужим углам мыкаться.

Я обернулась на прощание. Где-то там, за лесом, остался мой старый сад. Было немного грустно, но на душе было легко. Иногда, чтобы сохранить себя, нужно уметь уйти, громко хлопнув дверью — или просто забрав свой насос.