Я стояла перед старым, покрытым легкой патиной зеркалом в прихожей и разглаживала складки на новом синем платье. Ткань приятно холодила кожу. Это платье я купила тайком, отложив половину небольшой библиотечной премии. Оно сидело на мне удивительно ладно, подчеркивая линию талии, которую я давно привыкла прятать под бесформенными серыми кардиганами. В свои пятьдесят девять лет я вдруг почувствовала, как внутри робко зашевелилось что-то давно забытое — желание быть красивой, нарядной, живой.

Я достала из сумки новенький футляр с помадой теплого персикового оттенка. Мои пальцы слегка дрожали. Я только прикоснулась к губам, как тишину квартиры разорвал резкий, требовательный звонок домашнего телефона. От неожиданности я вздрогнула, помада скользнула в сторону, оставив неровный след на щеке. Сердце заколотилось в груди, словно меня поймали на совершении чего-то предосудительного. Я быстро вытерла пальцем смазанный край и потянулась к трубке, уже заранее зная, кто на другом конце провода.

— Да, Витя, я слушаю, — тихо сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно обыденнее.

— Галина, ты дома? — тяжелый, контролирующий бас моего деверя Виктора заполнил прихожую. — Я тут мимо твоего дома проезжаю, закрутки надо забрать, про которые ты говорила. Минут через десять буду у тебя. Открывай.

У меня внутри все сжалось. Я посмотрела на часы: до начала танцевального вечера оставалось сорок минут, а мне еще нужно было дойти до городского парка.

— Витя, понимаешь, меня сейчас дома нет… То есть я уже буквально на пороге, ухожу по делам, — торопливо заговорила я, пряча помаду поглубже в сумку, словно он мог увидеть её сквозь километры телефонных проводов.

— Уходишь? Куда это ты на ночь глядя собралась? — в голосе Виктора мгновенно прорезались прокурорские нотки. — Пятница, вечер. В библиотеке твоей давно рабочий день окончен. Какое у тебя может быть дело, Галя? На кладбище к Андрею завтра собирались, я же говорил.

— Мне нужно… по личным делам, Витя. Давай завтра встретимся, как и договаривались, — я попыталась говорить твердо, но привычное чувство вины, которое деверь успешно взращивал во мне последние десять лет, снова дало о себе знать.

— Личные дела? У вдовы моего брата? — Виктор коротко и неприятно хмыкнул. — Ну ладно, завтра поговорим. Смотри у меня, Галина, не забывайся. Андрей бы не одобрил твои вечерние прогулки.

В трубке раздались короткие гудки. Я медленно опустила руку с телефоном. Настроение было безнадежно испорчено. Я посмотрела на себя в зеркало: синее платье больше не казалось мне праздничным, оно выглядело как вызов, как бунт против неписаных правил, которые установил для меня старший брат моего покойного мужа.

Десять лет. Ровно десять лет прошло с того морозного январского утра, когда моего Андрея не стало. Сердце. С тех пор моя жизнь превратилась в тихую, предсказуемую колею: работа в районной библиотеке, редкие походы в продуктовый магазин и обязательные семейные памятные встречи, которые организовывал Виктор. Виктор взял на себя роль главы нашей поредевшей семьи. Он контролировал каждый мой шаг, считая, что оберегает память своего брата. Я должна была носить темные, неброские вещи, не смеяться слишком громко и посвятить остаток дней тихой скорби. Любая попытка проявить интерес к жизни воспринималась им как предательство памяти Андрея.

Этой весной моя двоюродная родственница Лариса, женщина активная и не терпящая уныния, буквально за руку притащила меня в городской Дворец культуры.

— Галька, тебе пятьдесят девять лет! — горячо убеждала она меня на моей тесной кухне, прихлебывая чай. — Ты себя заживо в гроб загоняешь вместе с этим своим Виктором. Посмотри на свои руки — они же у тебя от библиотечной пыли серые стали. У нас в ДК открыли группу исторических и бальных танцев для тех, кому за пятьдесят. Движение — это жизнь, понимаешь? Там люди общаются, смеются. Хватит дома сидеть и пыль с портретов вытирать!

Я долго сопротивлялась, боялась осуждения родственников, но Лариса была непреклонна. И вот в один из теплых апрельских вечеров я впервые переступила порог танцевального класса. В воздухе пахло паркетом, мастикой и старыми кулисами. Вокруг суетились такие же женщины и мужчины моего возраста — кто-то смущался, кто-то оживленно переговаривался. Именно там, под звуки старого вальса, я познакомилась с Павлом.

Он стоял чуть в стороне, держа в руках футляр со скрипкой. Спокойный, высокий мужчина шестидесяти двух лет, с мягким взглядом серых глаз и аккуратной серебристой сединой на висках. Как потом выяснилось, Павел был вдовцом и работал мастером по ремонту и настройке музыкальных инструментов. В его руках оживали старые скрипки, гитары и баяны.

— Разрешите пригласить вас на танец? — негромко, но очень уверенно спросил он, когда зазвучала мелодия.

Я растерялась, хотела отказаться, но его теплая, сухая ладонь уже мягко коснулась моих пальцев. Весь танец я жутко путала шаги и смущенно извинялась, но Павел лишь ободряюще улыбался.

— Ничего страшного, Галина. Главное — чувствовать ритм и доверять партнеру. У вас все отлично получается, — его голос действовал на меня успокаивающе.

После занятий Павел вызвался проводить меня до дома. Мы шли по весенним улицам, усыпанным лепестками цветущих вишен, и разговаривали обо всем на свете. Он рассказывал о своей работе, о том, как дерево чувствует музыку, как каждая порода звучит по-своему: ель дает резонанс, а клен — яркость. Я слушала его, затаив дыхание, впервые за долгие годы чувствуя, что меня слушают и слышат.

К лету наше общение с Павлом стало регулярным. Мы встречались два-три раза в неделю, гуляли в парке, ходили на выставки. Павел был удивительно деликатным человеком. Он не торопил события, не нарушал моих границ, но его постоянное присутствие в моей жизни наполняло ее новым смыслом. Я поймала себя на том, что снова жду каждого нового дня с нетерпением.

Однако наше счастье не могло долго оставаться незамеченным. Первым неладное заподозрил Виктор. В начале июля он без предупреждения нагрянул ко мне домой, чтобы передать очередную банку меда с пасеки своего приятеля. На моем кухонном столе в простой стеклянной вазе стоял букет свежих полевых ромашек — подарок Павла.

Виктор остановился посреди кухни, прищурив свои тяжелые, глубоко посаженные глаза, и долго смотрел на цветы. На его лице отразилось крайнее недоумение, быстро сменившееся раздражением.

— Это от кого еще веник? — грубо спросил он, тыча пальцем в сторону вазы. — Лариска притащила? Или у тебя в библиотеке какой-то юбилей был, о котором я не знаю?

— Нет, Витя, это просто… знакомый подарил, — тихо ответила я, почувствовав, как к горлу подступает привычный ком страха.

— Знакомый? — Виктор резко повернулся ко мне, его лицо налилось багровым цветом. — У тебя появились какие-то знакомые, которые дарят вдове моего брата цветы? Галина, ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Андрей еще и одиннадцати лет в сырой земле не пролежал, а ты уже веники от посторонних мужиков в доме держишь? Что люди скажут? Что скажут наши родственники?

— Витя, это просто цветы, знак внимания, — попыталась оправдаться я, но мой голос прозвучал жалко и неуверенно. — Мне уже пятьдесят девять лет, неужели я не имею права на простое человеческое общение?

— Общение бывает разным, — отрезал деверь. — Твое общение — это семья. Память об Андрее. Твоя обязанность — хранить верность его имени, а не крутить шашни на старости лет. Выброси эту дрянь.

Он развернулся и ушел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в буфете. Цветы я, конечно, не выбросила, но тот разговор оставил в душе глубокий, болезненный след. Я начала ловить себя на мысли, что постоянно оглядываюсь по сторонам, когда мы с Павлом гуляли по городу.

Мои опасения подтвердились через две недели. Был теплый июльский вечер. Мы с Павлом танцевали на открытой веранде в городском парке под звуки старого духового оркестра. Я была в том самом синем платье, чувствуя себя легкой и счастливой. Вдруг, обернувшись во время очередного поворота, я встретилась взглядом с человеком, стоявшим у самой ограды танцевальной площадки. Это был Виктор.

Он стоял, скрестив руки на груди, его лицо было темным от гнева. Он не сводил с нас тяжелого, осуждающего взгляда. Мои ноги мгновенно стали ватными, я сбилась с ритма и чуть не упала. Павел бережно подхватил меня под локоть.

— Галочка, что случилось? Тебе плохо? — заботливо спросил он.

— Нет, все хорошо… Просто голова немного закружилась, — солгала я, стараясь не смотреть в сторону ограды.

Но Виктор не собирался уходить. Когда танец закончился и мы с Павлом направились к выходу, деверь преградил нам дорогу. Он проигнорировал Павла, обращаясь исключительно ко мне.

— Здравствуй, Галина, — процедил он сквозь зубы. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Да еще и в таком… легкомысленном виде. Танцульки? В твоем-то возрасте?

— Здравствуйте, Виктор, — я постаралась взять себя в руки. — Мы просто отдыхаем.

Павел шагнул вперед, протягивая руку деверю:

— Здравствуйте. Меня зовут Павел. Я давний знакомый Галины.

Виктор демонстративно проигнорировал протянутую руку, даже не повернув головы в сторону Павла.

— Я знаю, как тебя зовут, — грубо ответил он. — И чем ты занимаешься, тоже знаю. Инструментики чинишь? Ну-ну. А мне вот кажется, что ты не свое дело делаешь. Галя, нам нужно серьезно поговорить о семейных делах. Собирайся, я довезу тебя до дома.

— Витя, я никуда не поеду, — впервые в жизни я нашла в себе силы возразить ему прямо. — Мы с Павлом собирались еще погулять. И вообще, почему ты разговариваешь со мной в таком тоне?

Глаза Виктора сузились, на щеках заиграли желваки.

— В каком тоне? В тоне брата твоего покойного мужа, который видит, как его вдова позорит память семьи! Андрей музыку никогда не жаловал, если ты забыла. Он тишину любил и порядок. А ты тут юбкой крутишь перед посторонними мужиками. Домой, я сказал!

— Простите, — твердо вмешался Павел, заслоняя меня своим плечом. — Вы не имеете права так разговаривать с Галиной. Она взрослый, свободный человек и сама решает, как ей проводить свое время.

— Ты мне тут не указывай, настройщик! — гаркнул Виктор, делая шаг вперед. — Это наши семейные дела, и посторонним в них делать нечего. Галина, я жду тебя завтра утром у себя. И не дай бог тебе не прийти.

Он резко повернулся и зашагал прочь, тяжело ступая по асфальту. Нас провожали любопытные взгляды случайных прохожих. Мне хотелось сквозь землю провалиться от стыда.

На следующий день я пришла к Ларисе на кухню. Мне нужно было выговориться, выплакаться, понять, действительно ли я совершаю что-то ужасное.

— Галя, ты с ума сошла? — Лариса с размаху поставила на стол чашку с чаем, отчего тот расплескался на клеенчатую скатерть. — Какое право этот индюк имеет тебе указывать? Он кто тебе — муж? Отец? Он просто деверь! Брат Андрея, и больше никто!

— Но он говорит, что я предаю память Андрея, — всхлипнула я, вытирая слезы бумажной салфеткой. — Он считает, что раз Андрей оставил мне квартиру и дачу, то я теперь по гробовую доску обязана всей их родне. Что я должна жить только прошлым.

— Да чушь это собачья! — Лариса возмущенно всплеснула руками. — Андрей оставил тебе квартиру, потому что ты была его женой, прожила с ним тридцать лет, ухаживала за ним, когда он болел. Это твое по праву! А Витька просто привык всеми командовать. Он свою жену, Царство ей небесное, всю жизнь под каблуком держал, пока она к дочери в Питер не сбежала от его деспотизма. Теперь над тобой шефство взял. Ему нравится чувствовать себя главой клана. Без тебя, без твоей покорности, без твоих вечных пирогов на поминках его великое величие лопнет как мыльный пузырь. Ты для него — удобная декорация!

— Но мне так страшно, Лариса… Вся семья ведь на его стороне. Они все смотрят на меня с осуждением. Вчера на танцах он так со мной разговаривал… А Павел — он такой хороший, спокойный. Я с ним впервые за десять лет почувствовала себя женщиной, а не просто скорбящей тенью.

— Вот и держись за своего Павла! — решительно сказала Лариса. — И не смей перед Витькой оправдываться. Ты ничего плохого не делаешь. Любовь в твоем возрасте — это подарок судьбы, а не грех. Поняла меня?

Я кивнула, но на душе все равно было неспокойно. Предчувствие беды не покидало меня.

И беда не заставила себя долго ждать. В конце августа Виктор устроил большой семейный обед на своей даче. Были приглашены все родственники, включая Ларису. Отказаться я не могла — это был бы открытый вызов. Я надела скромное, закрытое платье темно-серого цвета, стараясь максимально соответствовать образу, который одобрял деверь.

Обед проходил шумно. Родственники обсуждали виды на урожай, цены в магазинах, делились новостями. Виктор сидел во главе стола, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Ближе к концу застолья, когда подали чай, он громко постучал ложкой по бокалу, привлекая всеобщее внимание.

— Дорогие мои, — начал он, медленно поднимаясь со своего места. — Я хочу поднять этот бокал за память нашего незабвенного Андрюши. Десять лет мы несем эту утрату. И все эти годы мы старались держаться вместе, хранить наши традиции.

Родственники согласно закивали. Я опустила глаза, чувствуя неловкость.

— Но в последнее время, — продолжал Виктор, и его голос приобрел язвительный, зловещий оттенок, — некоторые члены нашей семьи стали забывать, что такое приличие и верность прошлому. Наша Галочка вот, гляжу, совсем помолодела. На танцы бегать начала во Дворец культуры. С каким-то… как его… мастером по ремонту гармошек шашни крутит. В ее-то годы, когда о душе пора думать!

За столом воцарилась гробовая тишина. Родственники переглядывались, кто-то смущенно кашлял, кто-то откровенно уставился на меня с любопытством.

— Витя, перестань, — громко сказала Лариса, попытавшись вмешаться. — Это не твое дело.

— Нет, мое! — Виктор с силой грохнул ладонью по столу, отчего тарелки жалобно звякнули. — Это дело всей нашей семьи! Андрей для нее все сделал. Квартиру оставил, дачу, сбережения. А она теперь чужого мужика туда притащит? На Андрюшину кровать уложит? Будет наши семейные деньги на этого гармониста тратить? Галина, тебе не стыдно? Ты перед Богом мужу верность обещала, а теперь на старости лет позоришь его имя на весь город!

Слова деверя били меня как плетью. Я чувствовала, как к лицу приливает жаркая, удушливая волна стыда и обиды. Слезы застилали глаза. Все смотрели на меня — кто-то сочувственно, но большинство — с молчаливым осуждением. Никто, кроме Ларисы, не решился возразить Виктору. Он был слишком авторитетен в нашей семье.

— Мне не в чем перед вами оправдываться, — тихо, но отчетливо произнесла я, поднимаясь со своего места. Мои руки дрожали, я сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. — Андрей всегда останется в моем сердце. Но моя жизнь принадлежит мне, а не твоим представлениям о приличиях, Витя.

Я повернулась и быстро пошла к выходу с участка. Лариса побежала за мной, но я лишь попросила ее оставить меня одну. Мне нужно было прийти в себя.

Тот вечер я провела в слезах, запершись в своей квартире. Телефон разрывался от звонков Павла, но я не находила в себе сил ответить. Мне казалось, что Виктор прав, что я действительно совершаю что-то грязное, предаю память мужа, ломаю устоявшуюся, правильную жизнь.

Утром Павел сам пришел ко мне. Увидев мое заплаканное, осунувшееся лицо, он молча обнял меня, прижав к своей груди. И в этих объятиях я вдруг почувствовала такую защиту и тепло, каких не испытывала уже очень давно.

— Галочка, хорошая моя, не плачь, — тихо шептал он, гладя меня по волосам. — Я все знаю. Лариса мне позвонила, рассказала про этот ужасный обед. Не принимай это близко к сердцу. Твой деверь — глубоко несчастный, деспотичный человек, который пытается контролировать то, что ему не принадлежит. Твоя жизнь принадлежит только тебе.

— Паша, мне так тяжело… — всхлипнула я. — Вся семья отвернется от меня. Они считают меня предательницей.

— Пусть отворачиваются, если они не могут порадоваться за твое счастье, — твердо ответил Павел. — Настоящие близкие поймут и поддержат. А те, кому нужна только покорная кухарка на поминках — пусть остаются в своем прошлом. Галочка, у меня к тебе есть предложение. В середине сентября в чудесном старинном городке на берегу реки проходит ежегодный фестиваль акустических инструментов. Меня пригласили туда как мастера, я везу свои отреставрированные инструменты. Поехали со мной? Проведем там целые выходные. Погуляем по осенним улочкам, послушаем музыку, отдохнем от всей этой суеты. Это будет наша первая совместная поездка.

Я посмотрела в его добрые, полные надежды глаза. Идея казалась безумной, но в то же время невероятно заманчивой. Уехать из этого города, от давящего контроля Виктора, от осуждающих взглядов родственников…

— Я поеду, Паша, — решительно сказала я. — Поехали.

В начале сентября я купила билет на поезд. Это было такое странное, давно забытое чувство — держать в руках маленький кусочек плотного картона, который обещал мне свободу и новые впечатления.

Но Виктор, обладавшей какой-то звериной интуицией, быстро узнал о моих планах. Возможно, кто-то из коллег по библиотеке проговорился, что я беру отгулы на пятницу и понедельник, а может, Лариса случайно упомянула в разговоре с кем-то из родни.

В прошлый вторник Виктор позвонил мне сам. Его голос был необычно спокойным, даже вкрадчивым, что пугало меня еще больше, чем его обычный гневный тон.

— Галина, здравствуй, — произнес он. — Тут такое дело. В следующую субботу, четырнадцатого сентября, мы собираемся всей семьей у меня дома. Десять с половиной лет со дня ухода Андрюши. Срок некруглый, конечно, но важный. Приедут родственники из области. Нужно помянуть брата как следует. Ты, как вдова, должна быть обязательно. За день до этого приедешь ко мне на дачу, поможешь подготовить стол, пироги испечешь — те самые, с капустой, которые Андрей так любил.

У меня внутри все похолодело. Четырнадцатое сентября — это была именно та суббота, на которую была запланирована наша поездка с Павлом. Билеты уже лежали в моей сумке.

— Витя, но ведь мы всегда поминали Андрея в октябре, на его день рождения и в январе, в день ухода! — воскликнула я, едва сдерживая дрожь в голосе. — Почему вдруг сейчас, в сентябре, да еще и на середину месяца?

— А потому что в октябре у меня плановая операция на суставах, мне некогда будет этим заниматься, — жестко отрезал деверь, и его вкрадчивый тон мгновенно улетучился. — Так что переносим на субботу. Жду тебя в пятницу утром у себя. И не вздумай придумывать отговорки.

Я поняла, что это ловушка. Виктор намеренно перенес дату, чтобы заставить меня сделать выбор, чтобы прилюдно сломать мою волю и вернуть меня в стойло покорности.

— Витя, я не смогу прийти четырнадцатого сентября, — максимально твердо, насколько позволял мне сжавшийся от страха желудок, произнесла я. — У меня на эти дни запланирована поездка. Я уезжаю из города.

В трубке воцарилась тяжелая, зловещая тишина. Я буквально физически чувствовала, как на том конце провода закипает ярость Виктора.

— Куда это ты уезжаешь, Галина? — тихо, с шипением спросил он. — С этим своим гармонистом? На фестиваль какой-то? Ты совсем стыд потеряла? Память мужа, память моего брата променять на поездку с чужим мужиком? Ты понимаешь, что это плевок в лицо всей нашей семье? Если ты не явишься на поминки, я лично расскажу всем родственникам, какая ты тварь неблагодарная. Мы от тебя все отвернемся. Ты останешься одна на старости лет. Подумай хорошенько, Галя. Твой выбор — это твоя дальнейшая жизнь среди нас или позорное изгнание.

— Я все решила, Витя, — ответила я, чувствуя, как внутри меня рождается удивительная, незнакомая мне ранее сила. — Я еду.

Я положила трубку, не дожидаясь его ответа. Мои руки дрожали, но это была не дрожь страха, а дрожь возбуждения от принятого решения.

В пятницу вечером, накануне отъезда, раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял Виктор. Его лицо было багровым, глаза горели недобрым огнем. Он буквально ввалился в мою прихожую, не разуваясь, прошел на кухню.

— Галина, это твой последний шанс одуматься! — с порога начал он, тяжело дыша. — Родственники уже начинают собираться в городе. Лариса тоже приедет. Все ждут тебя. Ты должна быть там завтра утром!

— Витя, я никуда не поеду, — спокойно ответила я, проходя следом за ним на кухню. — Мои вещи собраны, билеты куплены. Завтра утром мы с Павлом уезжаем.

— Да как ты смеешь! — Виктор с силой ударил кулаком по кухонному столу. Чашки в сушилке жалобно зазвенели. — Ты обязана быть здесь! Кто будет стоять у плиты? Кто будет встречать людей? Без тебя вся эта встреча развалится! Ты — вдова Андрея, это твоя прямая обязанность — обеспечивать память брата!

Я посмотрела на него и вдруг поняла то, о чем так долго говорила мне Лариса. Ему действительно не была важна память об Андрее. Ему нужен был контроль. Ему нужна была послушная фигура, кухарка, которая своим покорным видом подтверждала бы его статус главы семьи.

— Значит, дело не в памяти Андрея, Витя, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Тебе просто нужна прислуга. И декорация для твоего личного величия перед родственниками. Ты боишься, что без моей покорности твоя иллюзия власти над семьей рухнет.

— Да как ты разговариваешь со мной, дрянь! — закричал Виктор, его лицо исказилось от злости. — Андрей тебя из твоей глухой деревни вытащил! Квартиру тебе дал, работу в библиотеке через знакомых устроил! Ты без него была бы никем, пустотой! А теперь ты предаешь его память ради какого-то дряхлого настройщика скрипок? Да он тебя попользует и выбросит, а к нам ты приползешь на коленях!

Слова деверя были грязными и подлыми, но они больше не ранили меня. Они лишь подтверждали мою правоту.

— Андрей меня любил, Витя, — спокойно и твердо ответила я. — И он никогда бы не захотел, чтобы я десять лет жила в склепе, который ты для меня построил. Я отплакала свое. Я десять лет ходила в черном, отказывая себе во всем. Хватит. Память о моем муже останется в моем сердце, в моих мыслях, а не в твоих принудительных обедах с пирогами. Моя память не будет для меня клеткой.

— Если ты завтра уедешь, — Виктор сделал шаг ко мне, его голос упал до зловещего шепота, — ноги твоей в нашей семье больше не будет. Я сделаю так, что с тобой никто не станет разговаривать. Даже Ларисе запрещу. Ты сдохнешь в одиночестве в этой квартире, и никто к тебе не придет.

— Пусть будет так, — я открыла входную дверь, показывая, что разговор окончен. — Прощай, Витя. Приятных вам поминок.

Деверь несколько секунд смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, словно не верил, что эта тихая, забитая женщина способна на такой бунт. Затем он резко выплюнул ругательство и быстрыми шагами вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Я закрыла замок на два оборота, прислонилась спиной к двери и глубоко, всей грудью вздохнула. Впервые за десять лет мне показалось, что воздух в моей квартире стал чистым, без привкуса застарелой пыли и вечного траура.

Субботнее утро встретило меня ярким, пронзительным осенним солнцем и легкой прохладой. Я шла по перрону вокзала в своем новом синем платье, поверх которого накинула яркое, сочного салатово-зеленого цвета пальто — подарок Ларисы, который я раньше стеснялась носить. В руке я крепко сжимала билет на поезд.

Возле нашего вагона меня уже ждал Павел. В его руке был старый потертый футляр с баяном, который он вез на выставку. Увидев меня в этом ярком пальто, его лицо озарилось такой теплой, искренней улыбкой, что у меня окончательно отлегло от сердца.

— Галочка, ты прекрасна, — негромко сказал он, принимая из моих рук небольшую дорожную сумку. — Настоящая весна посреди осени.

Мы поднялись в вагон. Поезд тронулся, плавно набирая ход. За окном замелькали деревья, одетые в золото и багрянец, городские окраины, серые дома. Я смотрела на убегающий назад перрон и чувствовала, как с моих плеч спадает огромная, тяжелая плита чужого долга, чужих ожиданий и чужого контроля.

Я не разрывала отношения с родственниками окончательно — Лариса уже прислала мне поддерживающее сообщение, пожелав хорошей поездки. Но я твердо знала: прежней покорной вдовы, живущей по указке деверя, больше нет. Я вернула себе право на жизнь, на любовь и на собственное позднее счастье.

А как вы считаете, должна ли вдова сохранять верность прошлому вопреки своей личной жизни, или Галина поступила правильно, выбрав личное счастье?