— Марин, ты только не кричи, — Артем вошел в кухню, пряча глаза. — Маме совсем плохо. Она упала в прихожей, когда я за вещами зашел. Ноги не слушаются.

Я замерла с чашкой в руках. До нашего переезда в Москву оставалось меньше недели. Контракт подписан, квартира забронирована, вещи наполовину упакованы. И вот — началось.

— В каком смысле «не слушаются»? — я поставила чашку на стол так резко, что чай плеснул на скатерть. — Артем, мы вчера у нее были. Она прыгала как горная коза, пытаясь убедить нас, что в Москве нас обманут и ограбят.

— Марин, ну зачем ты так? — муж сел на табурет и обхватил голову руками. — Она плачет. Говорит, что всё, отходила своё. Я вызвал скорую, они сказали — на нервной почве может быть. Сказали, нужен покой и уход.

— Покой и уход? — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Артем, ты же понимаешь, что это значит? Она делает это специально. Она не хочет, чтобы ты уезжал.

— Перестань! — Артем вскочил. — Как можно такое имитировать? Она лежит пластом! Я ее на руках в туалет носил, она ноги за собой волочит. Она же не актриса МХАТа!

— Она Тамара Степановна, — отрезала я. — Это покруче любого МХАТа. Поехали к ней.

Мы примчались к свекрови через пятнадцать минут. Тамара Степановна лежала на диване в гостиной, укрытая пушистым пледом. Лицо — бледное, глаза полны слез.

— Деточки, — прошелестела она, едва мы переступили порог. — Приехали… Простите меня, старую. Обузой стала на старости лет.

— Мам, ну что ты такое говоришь? — Артем бросился к ней, поправляя подушку. — Сейчас всё наладится, обследуем тебя.

— Куда там обследовать… — она тяжело вздохнула. — Ног не чувствую. Словно чужие они, деревянные. Идите, родные, езжайте в свою Москву. Не думайте обо мне. Соседка Люська раз в два дня зайдет, воды подаст… А там уж как Бог даст.

— Да как мы уедем, мам? — Артем обернулся ко мне с видом побитой собаки. — Марин, ты же видишь. Мы не можем ее так оставить.

— И надолго мы откладываем переезд? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Какая теперь Москва? — Артем развел руками. — Надо на ноги ее ставить. Месяц, два, сколько потребуется.

Тамара Степановна спрятала ехидный блеск в глазах за платком и жалобно всхлипнула.

— Не надо из-за меня жизнь ломать… Езжайте… Ой, ногу пострелило! Ой, больно!

Артем заметался по комнате, а я стояла и смотрела на эту сцену. Я видела, как она «нечаянно» дернула пальцем ноги под пледом. Но говорить было бесполезно — муж был в трансе от вины.

Прошел месяц. Мы сдали билеты. Артем договорился о дистанционной работе, потеряв в зарплате в два раза. Я же осталась «при исполнении». Каждый день я ходила к свекрови как на работу.

— Марин, деточка, — звала она из комнаты, едва я заходила в квартиру. — Сделай мне сырников. Так хочется домашненького. И сметанки купи, ту, что подороже, из фермерского магазина.

— Тамара Степановна, — я зашла в спальню. — Сырники вчера были. Может, кашу?

— Ой, каша не лезет, — она скривилась. — Желудок из-за лекарств совсем встал. А сырники — они нежные.

— Хорошо, — я вздохнула. — Сейчас сделаю. А как ноги?

— Глухо, — она постучала кулаком по бедру. — Как бревна. Врачи руками разводят — психосоматика, говорят. А мне-то что от их слов? Жизнь-то проходит на диване.

Я пошла на кухню. В холодильнике было пустовато, хотя вчера Артем привозил полный пакет продуктов.

— Тамара Степановна, — крикнула я. — А куда делась нарезка буженины? Вчера же целая пачка была.

— Ой, — раздалось из комнаты. — Да Люська заходила, соседка. Я ее угостила. Она же мне за лекарствами бегает, когда вас нет.

Я промолчала. Странно. Люська — женщина гордая, сроду ничего не брала. Да и пачка была огромная.

Через неделю я пришла к своей подруге Лене. Мы сели на кухне, и я просто разрыдалась от бессилия.

— Лен, я больше не могу. Она из нас жилы тянет. Артем весь серый стал, работает по ночам, а днем ее по врачам на руках таскает. А врачи говорят: «Здорова». Органических поражений нет.

— А она что? — Лена подлила мне вина.

— А она лежит и страдает. «Ой, не бросайте меня». Знаешь, что меня бесит больше всего?

— Что?

— У нее пятки чистые, — я вытерла слезы. — Понимаешь? Человек два месяца якобы не встает. Пятки должны быть нежными, кожа — тонкой. А у нее нормальные, рабочие пятки. И носки! Каждый раз, когда я прихожу, на ней свежие белые носки. Кто ей их надевает? Артем говорит, что он только утром надевает, а к вечеру они уже другие.

— Слушай, — Лена прищурилась. — А ты не пробовала за ней проследить? Ну, камера там или еще что?

— Артем меня убьет. Он считает, что я параноик и ненавижу его мать.

— Марин, — Лена взяла меня за руку. — Ты теряешь работу, муж теряет карьеру. Это не шутки. Если она врет, это преступление против вашей семьи.

— Да как проверить? Я прихожу — она лежит. Я ухожу — она лежит. Даже ночью Артем к ней вскакивает, она его зовет «повернуть ее».

— Погоди, — Лена задумалась. — А еда? Ты говорила, еда пропадает.

— Да, постоянно. То колбаса исчезнет, то конфеты. Она говорит — соседка, голуби, домовой… бред какой-то.

— А ты посмотри в корзину для белья, — посоветовала Лена. — Если она ходит, когда вас нет, она должна пачкать одежду. Не может же она голышом по дому бегать.

Этот разговор засел у меня в голове. На следующий день я пришла к Тамаре Степановне раньше обычного. Она «спала», или делала вид.

Я тихонько зашла в ванную. Корзина для белья была почти пуста — Артем стирал вчера. Но на самом дне я увидела клочок бумаги. Маленький, смятый чек.

Я развернула его. Это был чек из супермаркета «Гурман». Дата — вчерашняя. Время — 14:30. В списке: икра, балык, бутылка дорогого вина и… шоколадный торт.

Меня обдало жаром. Этот магазин находится на другом конце города. На автобусе ехать минут сорок. В 14:30 мы с Артемом были на работе.

— Марин! Ты чего там застряла? — раздался бодрый, совсем не «умирающий» голос из комнаты. Через секунду он мгновенно сменился на жалобный стон: — Ой… мамочки… попить бы…

Я вышла из ванной, сжимая чек в кулаке.

— Тамара Степановна, а кто вчера икру покупал? — спросила я, входя в спальню.

Свекровь даже не моргнула. Она лежала, прикрыв глаза.

— Какую икру, деточка? Мне икры нельзя, печень слабая. Наверное, Люська для себя брала, а чек выронила. Она вчера ко мне заходила, сумку на стиральную машину ставила.

— Люська живет на пенсию в двенадцать тысяч, — спокойно сказала я. — Икра в этом чеке стоит три. И магазин — в микрорайоне «Заря». Люська туда и под дулом пистолета не поедет, у нее ноги болят по-настоящему.

— Значит, дочка ее была! — Тамара Степановна повысила голос. — Что ты ко мне привязалась с этим клочком бумаги? У меня ноги отнялись, я тут гнию заживо, а ты мне чеками в нос тычешь! Стыд какой!

Вечером я показала чек Артему.

— И что? — он устало потер переносицу. — Марин, ну серьезно. Из-за чека устраивать скандал? Ну, зашла Люська, ну, купила икру. Какая нам разница?

— Артем, магазин на другом конце города! Твоя мама врет. Она ходит. Я уверена.

— Хватит! — Артем ударил ладонью по столу. — Ты хочешь оправдать свое желание уехать и бросить ее одну? Ты ищешь любой повод, чтобы выставить ее виноватой! Она моя мать! Я видел, как она падает! Ты хоть понимаешь, как это страшно — когда родной человек превращается в овощ?

— Овощи не едят балык втихаря, Артем.

— Уходи, — глухо сказал он. — Просто уйди в другую комнату. Я не хочу это слушать.

Я поняла, что словами его не убедить. Нужны железные доказательства. На следующий день я купила маленькую видеоняню — скрытую камеру в виде обычного датчика дыма.

Я установила ее в гостиной, напротив телевизора и дивана, когда свекровь «уснула» после обеда. Артем в это время ушел в аптеку.

— Марин, я сегодня подольше задержусь у мамы, — сказал он мне по телефону вечером. — Она жалуется на боли в спине. Наверное, пролежни начинаются.

— Хорошо, — ответила я. — Я приду через час. Принесу ужин.

Я сидела в машине под окнами дома свекрови и смотрела в экран телефона. Трансляция шла в реальном времени.

Первые десять минут ничего не происходило. Тамара Степановна лежала неподвижно. Потом она приподняла голову, прислушалась.

Тишина. Она медленно откинула плед.

Мое сердце забилось где-то в горле. Свекровь села на диване. Не рывком, осторожно, разминая затекшие мышцы. Она сладко потянулась, да так, что хрустнули суставы.

Потом она встала. Встала! Легко, уверенно. Никакого паралича. Никаких «деревянных ног».

Она подошла к зеркалу, поправила прическу и… начала пританцовывать! По телевизору шел какой-то музыкальный канал. Тамара Степановна крутила бедрами, делала плавные движения руками и улыбалась своему отражению.

— Ах ты ж артистка, — прошептала я, записывая экран.

Но шоу продолжалось. «Парализованная» женщина бодро зашагала на кухню. Через минуту она вернулась с той самой банкой икры и большим куском хлеба. Она уселась в кресло, закинула ногу на ногу и начала с аппетитом уплетать бутерброд, прихлебывая что-то из бокала.

В этот момент в замке заскрипел ключ. Это был Артем.

Тамара Степановна среагировала мгновенно. Это была грация профессионального каскадера. В одну секунду она вскочила, пронеслась через комнату, запрыгнула на диван и накрылась пледом. Бокал и икра чудом не полетели на пол — она успела запихнуть их под диван.

Я вышла из машины. Пора заканчивать этот цирк.

Когда я вошла, Артем сидел у ног матери и массировал ей ступни.

— Мам, так лучше? — нежно спрашивал он. — Я мазь купил специальную, разогревающую.

— Да, сынок, — стонала она. — Немножко отпускает… Совсем чуть-чуть. Ты такой золотой у меня. Как бы я без тебя?

Я молча подошла к телевизору и выключила его.

— Марин, ты чего? — удивился Артем. — Мама музыку слушала, ее это отвлекает от боли.

— Артем, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Посмотри под диван. С левой стороны.

— Что там? — он нахмурился.

— Посмотри, я прошу.

Свекровь заметно побледнела.

— Ой, голова закружилась! — вскрикнула она. — Артемка, воды! Скорее!

Но Артем уже наклонился. Он вытащил из-под дивана банку икры и бокал, в котором еще плескалось красное вино.

— Это что? — он непонимающе вертел банку в руках. — Мам? Это откуда?

— Это… это Люська! — взвизгнула Тамара Степановна. — Она спрятала! Пронесла в дом спиртное, я ей запрещала, а она спрятала!

— Артем, посмотри вот это, — я протянула ему телефон.

Мы стояли в тишине. С экрана телефона доносилась веселая музыка. Артем смотрел, как его мать лихо отплясывает перед зеркалом, как она ест икру, как она прыгает на диван при его приходе.

Лицо мужа менялось на глазах. От недоумения к шоку, а затем к какой-то мертвенной белизне.

— Мам… — он медленно поднял голову. — Ты… ты танцевала?

Тамара Степановна поняла, что крыть нечем. Она села на диване — на этот раз не скрываясь.

— И что? — вдруг выкрикнула она, и в ее голосе не осталось ни капли слабости. — Да, танцевала! А что мне делать, если единственный сын меня бросает? Вы уедете в свою Москву, а я тут сгнию одна! Кто мне стакан воды подаст? Кто в магазин сходит? Вы о себе думаете, о карьере, о деньгах! А о матери кто подумает?

— Мам, — Артем сделал шаг назад, словно она была ядовитой змеей. — Я из-за тебя от контракта отказался. Я месяц тебя на руках в туалет носил. Я ночами не спал, слушал твое дыхание — не дай бог задохнешься.

— А потому что ты сын! — она топнула ногой — той самой «парализованной» ногой. — Ты обязан! Я тебя растила, кормила, ночи не спала! А теперь я должна смотреть, как ты уезжаешь за тысячи километров? Не бывать этому!

— Мы уезжаем, — сказала я. — Завтра. Артем, я прямо сейчас звоню в компанию и говорю, что мы будем через два дня.

— Ты не имеешь права! — Тамара Степановна вскочила с дивана. — Артем, не слушай ее! Она змея! Она специально всё это подстроила, камеру эту поганую…

— Мама, замолчи, — тихо сказал Артем. — Пожалуйста, просто замолчи.

Он подошел к шкафу, вытащил свою сумку и начал кидать в нее вещи. Хаотично, быстро.

— Ты куда? — закричала свекровь. — Артем! У меня сейчас правда инфаркт будет! Сердце! Ой, сердце колет!

Она схватилась за грудь и начала медленно сползать по стенке. Это был ее коронный номер, отработанный годами.

Раньше Артем бросился бы к ней с капельками и тонометром. Сейчас он даже не обернулся.

— Вызови ей скорую, если хочешь, — бросил он мне. — Я жду в машине. У меня больше нет матери.

— Артем! — взвыла Тамара Степановна, вскакивая как ни в чем не бывало. — Ты не можешь так уйти! Я прокляну!

— Проклинай, — он захлопнул дверь.

Я задержалась на пороге. Свекровь стояла посреди комнаты — здоровая, крепкая, пышущая злостью женщина.

— Вы еще приползете, — прошипела она. — В Москве таких, как вы, миллионы. Никто вы там и звать вас никак. А здесь у вас был дом!

— Здесь у нас был театр, Тамара Степановна, — ответила я. — Но зрители разошлись. Спектакль окончен.

Мы уехали на рассвете. Вещей было немного — основное отправили транспортной компанией еще месяц назад, когда верили в ее болезнь.

Первые три часа в дороге мы молчали. Артем вцепился в руль, глядя только вперед. Я видела, как ходят желваки на его лице.

— Марин, — наконец сказал он, когда мы остановились на заправке. — Прости меня.

— За что?

— За то, что не верил. За то, что заставил тебя всё это терпеть. Я ведь правда думал… ну, мать же. Разве может мать так врать собственному ребенку?

— Может, Тём. Если любит не ребенка, а свое право им владеть.

— Знаешь, что самое противное? — он горько усмехнулся. — Она ведь даже не извинилась. Когда я уходил, она кричала, что я «неблагодарный». Ни слова о том, что она заставила нас пережить этот ад.

— Забудь, — я положила руку ему на плечо. — Теперь у нас новая жизнь.

В Москве мы обустроились быстро. Работа оказалась даже интереснее, чем мы ожидали. Через месяц Артем отошел, начал улыбаться. О матери он не говорил.

Она звонила. Сначала каждый день — рыдала в трубку, просила прощения, снова «умирала» от новых болезней. Потом начала угрожать, что продаст квартиру и отдаст деньги приюту для кошек.

Потом звонки прекратились.

Недавно мне позвонила та самая соседка Люська.

— Марин, вы там как? — спросила она шепотом. — Тамара-то ваша совсем из ума выжила. Ходит по двору, всем рассказывает, что вы ее парализованную в лесу бросили, а сами в Америку улетели.

— В Москву, Люся, в Москву, — вздохнула я. — Как она сама-то? Ноги ходят?

— Бегает как молодая! — хохотнула соседка. — Вчера видела, как она с сумками из магазина перла, килограммов по десять в каждой руке. Здоровее нас с тобой. Только вот одиноко ей, видать. Всё на лавочке сидит, ждет чего-то. А к ней никто не идет — все же знают про ее «спектакль». Город-то маленький.

Я положила трубку и посмотрела в окно. На двадцать втором этаже московской высотки дул свежий ветер.

— Кто звонил? — Артем подошел сзади и обнял меня.

— Да так, из прошлой жизни, — ответила я. — Спрашивали, не хотим ли мы на премьеру в театр.

— Нет, — улыбнулся он. — Нам одного спектакля на всю жизнь хватило.

И мы пошли пить чай. Настоящий, вкусный чай в нашей новой, честной жизни.