— Наташ, ну ты серьезно? — Лена прихлебывала остывший кофе, глядя на меня поверх очков. — Полгода ремонт в бане? Там что, мраморные колонны из Италии везут в нашу глухомань?

— Борька говорит, что там сруб повело, — вздохнула я, ковыряя вилкой салат. — Он сам возится, чтобы сэкономить. Ты же знаешь, мы на вторую квартиру копим. Каждая копейка на счету.

— Экономист хренов, — фыркнула подруга. — А Ирина чего там постоянно ошивается? Она же городская фифа, её на дачу раньше калачом не заманишь.

— Она папе помогает по саду. Ты же знаешь, у отца в шестьдесят давление скачет, а Ирина молодая, активная. Пять лет они вместе, она вроде как прижилась.

— Ира твоя — змея подколодная, я тебе сразу говорила. Ей сорок пять, она сок из твоего Леонида сосет, а на твоего тридцатипятилетнего Бориса заглядывается. Я видела, как она на него на дне рождения смотрела.

— Ой, Ленка, ну хватит. Боря меня любит. Мы семь лет женаты. У нас всё прозрачно. Он мне каждый вечер фото отчеты шлет: вот тут доску прибил, тут щель запенил.

— Фото досок? — Лена расхохоталась. — И ты веришь? Да эти фото можно за один день нащелкать на месяц вперед. Наташа, открой глаза. Муж каждые выходные «ремонтирует» баню на участке твоего отца, мачеха там же «сажает цветочки», а ты в городе пашешь.

— Ты думаешь, они могут? — у меня внутри что-то екнуло.

— Я думаю, что тебе пора сделать сюрприз. Без предупреждения. С тортиком и проверкой «сруба».

— А если там правда ремонт? Я буду выглядеть как истеричка.

— Лучше быть живой истеричкой с квартирой, чем обманутой дурой без гроша. У твоего отца ведь дом на него записан, а баню вы с Борисом на свои деньги строили, так?

— Ну да. По документам баня наша, а земля папина.

— Вот и проверь свою собственность. Прямо сегодня.

Я ехала на дачу три часа. В голове крутились слова Лены. Семь лет брака. Мы с Борисом всё делили пополам. Я — начальник отдела, он — ведущий инженер. Вроде всё хорошо. Но эти его «командировки» на стройку выходного дня начали меня тяготить.

Машину я оставила за триста метров до ворот, в кустах у старой водокачки. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно на всю деревню.

Тихо, по-шпионски, я пробралась через калитку со стороны леса. У дома отца было тихо. Машина Бориса стояла во дворе. Рядом — маленький красный «жук» Ирины.

Странно. Папа говорил, что уедет в город к врачу сегодня. Значит, они там вдвоем?

Я подошла к бане. Из-за двери слышался не стук молотка, а приглушенный смех. Заливистый, грудной смех Ирины. И низкий голос моего мужа.

— Боря, ну подожди, — шептала мачеха. — А если Лёня вернется раньше?

— Не вернется, — голос Бориса был чужим, каким-то масляным. — Он у кардиолога в очереди часа три просидит, потом еще в аптеку. У нас уйма времени. Иди ко мне.

Я замерла. Мир вокруг перекосился. Я достала телефон. Руки дрожали, но я включила камеру. У бани было окно — небольшое, зашторенное лишь наполовину. Боря так и не удосужился повесить нормальные жалюзи. «Ремонтник».

Я приподнялась на цыпочки. Внутри, на разложенном диване, который мы покупали для «отдыха после парилки», сидел мой муж. На нем не было ничего, кроме полотенца. Рядом, в шелковом халате, который ей подарил мой отец на годовщину, крутилась Ирина.

— Ты обещал, что решишь вопрос с домом, — Ирина игриво потянула Бориса за край полотенца. — Леонид стареет. Если он перепишет дарственную на Наташку, мы останемся на улице.

— Не переживай, — Борис притянул её к себе. — Он мне доверяет больше, чем дочери. Я его обработаю. Скажу, что Наташка хочет его в дом престарелых сдать, а мы — его единственная опора.

— Ты такой коварный, Боренька, — промурлыкала мачеха, сбрасывая халат.

Я снимала всё. Каждую секунду этого омерзительного спектакля. Внутри выжгло всё: и любовь, и доверие, и жалость. Осталась только холодная, ледяная ярость. Я не стала врываться. Я не стала кричать. Я просто сохранила файл в облако и так же тихо ушла к машине.

Через час я была у отца. Он сидел на кухне в городской квартире, пил чай и перебирал таблетки.

— О, Наташенька! А ты чего не на даче? Боря сказал, ты работаешь, — папа улыбнулся, но глаза у него были грустные.

— Пап, садись. Нам надо серьезно поговорить, — я поставила перед ним ноутбук.

— Что случилось? Ты бледная какая-то. Опять с Борисом поругались из-за денег?

— Нет, пап. Больше мы из-за денег ругаться не будем. И вообще ни из-за чего. Просто посмотри это.

Я нажала «плей». Первые секунды папа не понимал. Потом его лицо стало серым. Он схватился за сердце.

— Это… это когда? — прохрипел он.

— Сегодня, папа. Час назад. Пока ты был у врача.

— Ирина… Борис… — он задыхался. — Я же ей всё… Я же её из такой нищеты вытащил. Квартиру ей купил, на работу устроил. Борису с бизнесом помогал.

— Пап, не надо об этом сейчас. Главное — мы знаем правду. Они планировали отобрать у тебя дом.

— Дом? — папа горько усмехнулся. — Она же клялась, что любит. Что я её единственный мужчина.

— Пап, слушай меня внимательно. У тебя в брачном контракте что написано? Помнишь, я настояла пять лет назад?

— Помню, — он кивнул, вытирая слезы. — Ты тогда сказала, что береженого бог бережет. Там пункт об измене. Если доказано — она уходит с тем, с чем пришла. То есть с одной сумкой шмоток.

— Отлично. А наш дом с Борисом… Он записан на меня, но куплен в браке. Однако первый взнос был с продажи моей добрачной студии. И ремонт делался на мои бонусы.

— Наташ, ты хочешь их уничтожить? — папа посмотрел на меня с надеждой.

— Я хочу справедливости, пап. Они предали нас обоих. Полгода они смеялись нам в спину.

Вечером того же дня мы поехали на дачу вдвоем. Борис и Ирина еще были там. Они сидели на веранде, пили вино из папиных запасов.

— Ой, а мы вас не ждали! — Ирина вскочила, пытаясь запахнуть халат поплотнее. — Лёнечка, ты как? Что врач сказал?

Папа молча прошел мимо неё и сел в кресло. Я встала рядом.

— Врач сказал, что у меня слишком много паразитов в организме, Ира, — тихо произнес отец.

— В смысле? — Борис напрягся, переводя взгляд с меня на папу. — Наташ, ты чего такая хмурая? Посмотри, как я баню отделал! Почти закончил.

— Да, Боря, я видела твой «отдел», — я выложила на стол распечатки скриншотов с видео. — Особенно мне понравилась сцена на диване. Очень профессионально.

В воздухе повисла такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло.

— Это… это что? — голос Ирины сорвался на писк.

— Это твой билет в один конец, — сказал папа. — Завтра мои юристы подают на развод. Согласно контракту, Ира, ты получаешь ровно ничего. Через час твой «жук» должен быть за воротами. Вещи заберешь потом, из ячеек хранения.

— Лёня, ты что, веришь этой девчонке? — Ирина бросилась к нему на колени. — Это монтаж! Она всегда меня ненавидела! Она хочет нас рассорить!

— Ира, замолчи, — папа брезгливо отодвинул её ногу. — Я видел оригинал. Там нет монтажа. Там есть только твоя подлость.

Борис стоял белый как полотно. Он попытался подойти ко мне.

— Наташ, ну выслушай… Это была минутная слабость. Она сама… она меня провоцировала!

— Минутная слабость длиной в полгода? — я усмехнулась. — Я проверила твою детализацию, Боря. Ты ей звонил чаще, чем мне. Ты даже в мой день рождения ей писал, пока я на кухне ужин готовила.

— Я люблю тебя! — выкрикнул он.

— Нет, Боря. Ты любишь комфорт. Ты любишь мой дом, мою машину и папины связи. Но теперь у тебя ничего этого не будет. Я уже подала заявление. И поскольку я могу доказать, что ты тратил наши общие деньги на любовницу — а я нашла чеки из ювелирного, где ты ей серьги покупал — я отсужу у тебя долю в доме. Как компенсацию.

— Ты не имеешь права! — взвизгнул Борис. — Дом общий!

— Увидимся в суде, дорогой. А сейчас — пошел вон. Из бани, из дома, из моей жизни.

— Куда я пойду? — он растерянно огляделся.

— Можешь пойти к Ирине. У неё осталась та самая сумка с вещами. На первое время хватит, — я указала на дверь.

Прошло три месяца. Развод был тяжелым. Борис пытался угрожать, потом умолять, потом снова угрожать. Но видеозапись и опытный адвокат сделали свое дело. Я доказала нецелевое использование семейного бюджета. В итоге дом остался за мной, а Борису досталась старая «Лада» и куча долгов по кредитам, которые он тайно брал на подарки Ирине.

Ирину отец выставил в тот же вечер. Она пыталась судиться за брачный контракт, но пункт об измене был прописан четко. Она осталась ни с чем. Слышала, она сейчас живет в какой-то коммуналке и работает продавцом. Борис к ней так и не пришел — как только исчезли деньги моего отца, его «любовь» к мачехе испарилась.

Мы сидели с папой на той самой веранде. Баня была наконец-то достроена — нормальной бригадой, за две недели.

— Знаешь, Наташ, — папа прихлебывал чай, — я ведь сначала думал, что жизнь кончена. В шестьдесят лет остаться одному, да еще так глупо…

— Ты не один, пап. У тебя есть я.

— И правда. Наверное, это была самая дорогая прививка от глупости в моей жизни. Но она того стоила.

— Главное, что мы теперь знаем, кто есть кто. А дом… дом мы еще лучше сделаем.

Папа улыбнулся и впервые за долгое время выглядел по-настоящему спокойным. Справедливость — штука горькая на вкус в процессе, но в конце она всегда оставляет приятное послевкусие свободы.