— Вы, наверное, шутите, Валерий Павлович? — Слава вскочил со стула так резко, что тот с грохотом повалился на паркет. — Какая ещё Люба? Какой «весь дом и земельный участок»? Вы документы вообще проверяли?

Нотариус, сухой старичок в роговых очках, даже бровью не повел. Он медленно поправил манжеты своей накрахмаленной рубашки и посмотрел на Славу поверх линз.

— Документы, Вячеслав Игоревич, в полном порядке. Антонина Фёдоровна была в здравом уме, когда подписывала это завещание полгода назад. Могу предоставить видеозапись беседы, если желаете.

— Да я желаю! Я очень желаю! — взвизгнула Рита, вцепляясь в ручки кресла так, что побелели костяшки. — Это же бред! Мы — родные внуки. Единственные! А Люба — это просто соседка. Приживалка! Она её там что, заговорила? Опоила? Слава, ты слышишь, что он говорит? Она наш дом забрала!

Я сидела в углу кабинета и чувствовала, как по спине пробежал холодок. Я знала Антонину Фёдоровну тридцать лет, мы дружили домами, и я была свидетелем всей этой долгой, тягучей истории. Но даже я не ожидала, что баба Тоня решится на такой радикальный шаг.

— Рита, сядь, — буркнул Слава, тяжело дыша. — Мы это так не оставим. Слышите, Валерий Павлович? Мы подаем в суд. Это мошенничество в чистом виде. Любовь Николаевна втерлась в доверие к пожилому человеку, воспользовалась её беспомощностью.

— Беспомощностью? — Нотариус вдруг грустно усмехнулся. — Ваша бабушка до последней недели сама на рынок ходила и кроссворды щелкала как орехи. О какой беспомощности речь?

— О психологической! — не унималась Рита. — Старики — они как дети. Им доброе слово скажи, они и квартиру отпишут. А эта Любка… ох, змея! Ходила, улыбалась, пирожки носила. Теперь понятно, зачем!

Люба, которая всё это время сидела у окна, низко опустив голову, наконец подняла глаза. Она выглядела очень постаревшей за эти дни. Тёмный платок, бледное лицо, руки, привычно сложенные на коленях.

— Слава, Рита… — тихо начала она. — Мне не нужны были ваши стены. Я и не знала, что Тоня так решит. Клянусь вам.

— Заткнись! — рявкнул Слава. — Слышать тебя не хочу! Рассказывай сказки в другом месте. Ты сколько лет окучивала бабку? Десять? Пятнадцать?

— Тридцать шесть, — негромко ответила Люба.

— Чего? — Рита аж поперхнулась. — Какие тридцать шесть? Ты в нашем поселке только лет двадцать как на виду.

Нотариус кашлянул, прерывая назревающую истерику. Он достал из папки плотный, запечатанный сургучом конверт.

— Антонина Фёдоровна просила вскрыть это письмо только в случае, если возникнут вопросы. А я вижу, что они возникли. Слава, Рита, сядьте. Это касается вашей семьи.

Слава нехотя поднял стул и сел. Рита продолжала сверлить Любу ненавидящим взглядом. Нотариус аккуратно вскрыл конверт и начал читать. Голос его звучал ровно, но в тишине кабинета каждое слово падало как тяжелый камень.

«Дорогие мои внуки, Славик и Риточка. Знаю, что сейчас вы злитесь. Знаю, что проклинаете Любу. Но прежде чем бежать к адвокатам, дослушайте меня. Вы считаете этот дом своим по праву крови. Но кровь — это не только родство, это ещё и то, что проливается за жизнь близкого человека».

— Ой, началось… — фыркнула Рита. — Высокий слог пошёл.

— Помолчи, — оборвал её Слава. — Читайте дальше.

«Помните ли вы 1987 год? — продолжал нотариус. — Славику тогда было восемь, Рите шесть. Ваш дед, Иван Петрович, тогда попал в больницу с аппендицитом. Простая операция, казалось бы. Но пошло заражение. Гангрена, сепсис. В те годы в нашей сельской больнице лекарств не было, порядка не было. Врачи разводили руками и говорили мне: готовься, Тоня, не жилец он. Неделя, максимум две».

Я помню то время. Тоня тогда почернела от горя. Ваня был её вселенной.

«Врачи его фактически списали, — читал нотариус. — Выписали домой умирать, чтобы статистику не портить. Сказали: «Обеспечьте уход». А какой уход? Он горел, раны не заживали, гноились. И вот тогда ко мне пришла Люба. Она тогда только-только медучилище закончила, приехала в наш поселок по распределению. Молоденькая, худенькая, коса до пояса».

Люба у окна едва заметно вздрогнула и закрыла глаза руками.

«Она пришла вечером, после своей смены в поликлинике. Сказала: «Тетя Тоня, я попробую помочь. Только тихо. Если узнают, что я лекарства из больницы таскаю и процедуры на дому делаю — под суд пойду». И началась наша война за Ивана. Каждую ночь, в течение года, Люба приходила к нам. Она сама ставила капельницы, сама доставала дефицитные антибиотики — бог знает, какими путями, через каких знакомых в городе. Она перевязывала его страшные раны, когда я от одного запаха в обморок падала. Она выносила за ним судна, она не спала ночами, а утром шла на работу».

— Подумаешь, — буркнул Слава, хотя в голосе его появилась неуверенность. — Работа у неё такая. Медсестра же.

— Слава, ты дослушай, — тихо сказала я. — Ты же тогда у другой бабушки в городе жил, не видел этого.

Нотариус продолжил чтение:

«Целый год Люба боролась за вашего деда. Без копейки денег. Я совала ей заначки, золотые сережки свои — она руки за спину прятала и сердилась. «Мне, — говорит, — не надо, тетя Тоня. Я человека спасти хочу». И спасла. Иван прожил после того случая ещё пятнадцать лет. Он видел, как вы пошли в школу, как выросли. Этих пятнадцати лет не было бы, если бы не эта девочка. Она отдала нам своё здоровье, свою молодость — за тот год она так осунулась, что её родная мать не узнала».

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене.

«А потом вы выросли. Уехали в город. У вас началась своя жизнь. И я не виню вас, это правильно. Но годы шли. Вани не стало. Я осталась одна. Вы звонили мне по праздникам — это правда. Приезжали раз в год на выходные, чтобы набрать яблок и картошки. «Бабуль, мы спешим, у нас работа, у нас ипотека». Я понимала. Но когда у меня случился первый инсульт в 2012-м, кто был рядом?»

Рита отвела взгляд. Слава начал нервно крутить на пальце обручальное кольцо.

«Вы приехали через три дня после того, как я попала в больницу. Привезли апельсины и уехали через час. А Люба… Люба спала на стуле в моей палате. Она выбила мне отдельное место, она следила за каждым уколом. И потом, когда меня выписали, она переехала ко мне на месяц. Свою квартиру закрыла, а у меня жила. Готовила, мыла меня, учила заново ложку держать. Вы об этом знали? Нет, вы не спрашивали. Вы спрашивали только: «Бабуль, как ты дом на зиму консервируешь, не развалится?»»

— Бабушка всегда говорила, что у неё всё хорошо! — внезапно выкрикнула Рита. — Мы предлагали ей сиделку нанять! Она сама отказалась!

— Сиделку? — Люба впервые заговорила громко, и в её голосе прорезалась сталь. — Рита, когда у твоей бабушки в 2018-м случился кризис с сердцем, она мне звонила в два часа ночи. Знаешь почему? Потому что твой телефон был «вне зоны доступа