Я застыла на пороге маминого дачного дома, крепко прижимая к груди пластиковую коробку с рассадой ранних помидоров. Из приоткрытого окна доносился весёлый, заливистый смех моей невестки Ларисы. Сердце у меня сжалось в какой-то нехороший, тугой узел. На верёвке у деревянного крыльца уже сушились чужие, вызывающе-розовые махровые полотенца, а из кухни пахло дорогим кофе, который мама никогда не покупала.

Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоить дрожащие руки, и тихо вошла в прохладные сени. На старой деревянной вешалке больше не было маминого брезентового плаща, в котором она тридцать лет ходила в лес за земляникой. Вместо него там вальяжно раскинулась яркая куртка Ларисы. На полу стояли новенькие кроссовки моего двадцатисемилетнего племянника Артёма.

— Витя, ну ты сам подумай! — донёсся из кухни уверенный голос Ларисы. — Зачем тянуть? Сейчас самый сезон, май месяц. Люди землю ищут как сумасшедшие. Надя за лето тут всё в порядок приведёт, грядки засадит, теплицы вскопает. Покупателям же приятнее смотреть, когда участок живой, ухоженный, а не заброшенный пустырь. А в сентябре, как раз к Артёмкиной свадьбе, мы сделку и закроем. Первоначальный взнос за двушку в новостройке у нас считай в кармане.

Я замерла в полутёмном коридоре, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. Мамы не стало всего сорок дней назад. Мы с братом Виктором только-только вступили в права наследования этой дачи — нашего общего детского рая, где каждый куст сирени и каждая доска на заборе помнили тепло маминых рук. Я думала, мы приехали сюда, чтобы вместе погоревать, прибрать дом, решить, как жить дальше. А они уже делили деньги.

— Лара, потише ты, — послышался глуховатый голос моего младшего брата Виктора. — Надя сейчас приехать должна. Она эту дачу любит, всю жизнь тут с мамой возилась. Не надо её раньше времени дёргать. Пусть спокойно занимается огородом. Ей же самой в радость в земле ковыряться.

— Да я и не дёргаю! — фыркнула Лариса. — Я просто смотрю на вещи трезво. Зачем пятидесятивосьмилетней одинокой женщине целая дача? Ей в городе в своей хрущёвке забот мало? А парню двадцать семь лет, у него личная жизнь рушится из-за отсутствия жилья. Мы должны думать о живых, Витя.

Я не выдержала. Шагнула вперёд, и тяжёлая деревянная дверь громко скрипнула, выдавая моё присутствие. На кухне мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Лариса, сидевшая за столом в мамином любимом фартуке в мелкий горошек, поспешно отставила чашку и натянула на лицо приторно-сладкую улыбку.

— Ой, Надюша! А мы тебя ждём-ждём! — защебетала она, всплеснув руками. — Проходи, дорогая. А мы вот решили приехать, помочь тебе немного после зимы. Погода-то какая благодать стоит!

Виктор сидел на табурете у окна, пряча глаза. Он суетливо теребил в руках старую чайную ложку, не решаясь взглянуть на меня. Ему было пятьдесят пять, но сейчас он выглядел как нашкодивший школьник, которого поймали за кражей яблок в соседском саду.

— Здравствуй, Надя, — негромко произнёс брат, уставившись в выщербленный дощатый пол. — Ты на электричке? Что же не позвонила, Артём бы тебя на машине с вокзала забрал.

— Я сама дошла, — тихо ответила я, бережно ставя коробку с помидорной рассадой на подоконник. — Пешком полезно. Воздухом подышала. Да и Артёма, я смотрю, будить не надо — вон его кроссовки в сенях.

— Да он умаялся, спит ещё на верху, — махнула рукой Лариса, поспешно убирая со стола коробку дорогих конфет. — Надюша, ты садись, чаю налью. Мы тут с Витей как раз обсуждали, что надо бы забор подправить. И крыльцо совсем сгнило, ступенька качается. Ты уж посмотри там, может, соседа какого попросишь за бутылку подколотить? А то неровен час, ногу сломаешь.

Я посмотрела на невестку. Ей было пятьдесят два года, она всегда отличалась мёртвой хваткой и полным отсутствием деликатности. Но сейчас её беспардонность превзошла все мыслимые границы. Мама ещё портретом в чёрной рамке стояла в моей городской квартире, а Лариса уже хозяйничала здесь, словно полноправная владелица.

— Я сама со всем разберусь, Лариса, — спокойно сказала я, проходя к плите. — И с крыльцом, и с забором. Только у меня к вам обоим вопрос. Я сейчас в сенях разговор ваш случайно услышала. Про какую сделку в сентябре вы говорили? И про какой первоначальный взнос?

Виктор вздрогнул. Он резко поднялся с табурета, подошёл к холодильнику, открыл его, закрыл и только потом повернулся ко мне. Лицо его пошло красными пятнами.

— Надя, ну ты пойми правильно, — забормотал он, отводя взгляд. — Ситуация сложная. Артёму действительно жильё нужно. Они с Машей уже три года по съёмным углам мотаются, хозяйке квартиры бешеные деньги платят. А тут дача стоит. Мы же ею почти не пользуемся. Мы с Ларой за всё лето раза три приедем на шашлыки, и всё. Тебе одной этот дом тоже в тягость будет. Расходы, налоги, ремонт… Вот мы и подумали…

— Вы подумали или Лариса за тебя подумала? — перебила я брата, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая обида. — Витя, маме сорок дней только вчера исполнилось! Мы эту дачу строили вместе с отцом, когда ты ещё под стол пешком ходил. Каждые выходные тут проводили. Мама здесь каждый цветочек ласкала. А вы уже риелторов, небось, обзваниваете?

— Да при чём тут риелторы! — раздражённо вмешалась Лариса, теряя свою сладкую маску. — Надя, не будь эгоисткой! Мамы больше нет, её не вернёшь. А парню жизнь устраивать надо. Или ты хочешь, чтобы твой единственный племянник без угла собственного остался? Тебе эти грядки дороже родной крови?

— Мне память о матери дорога, — твёрдо ответила я. — И то, что вы за моей спиной такие дела проворачиваете, пока я мамины вещи в квартире разбираю — это просто подлость. Мы наследники в равных долях, Витя. Ты не имеешь права ничего продавать без моего согласия.

— Да никто и не продаёт прямо сейчас! — примирительно поднял руки Виктор. — Надя, успокойся. Мы просто планируем на осень. За лето все документы оформим, в права наследства окончательно вступим. А пока… ну что дому пустовать? Ты живи тут, как обычно. Сажай свои помидоры, кабачки. Тебе же скучно в городе одной. А осенью сядем и всё мирно решим.

Я посмотрела на брата и поняла, что спорить сейчас бесполезно. Лариса крепко держала его под каблуком, а сам Виктор давно разучился иметь собственное мнение. Мне было горько до слёз, но я решила промолчать. Дача действительно требовала ухода прямо сейчас. Земля сухая, сорняки уже пошли в рост, а теплицы стояли не накрытые плёнкой.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Поговорим об этом осенью. А сейчас мне нужно работать. Земля ждать не будет.

Лариса победно переглянулась с Виктором. В её глазах промелькнуло явное облегчение — бесплатная рабочая сила не взбунтовалась и осталась на месте. Они быстро засобирались в город, сославшись на какие-то неотложные дела Артёма, который так и не соизволил спуститься со второго этажа, чтобы поздороваться с тётей.

Перед уходом Виктор подошёл ко мне у калитки и сунул в руку скомканную пятитысячную купюру.

— Надя, это вот… на текущие расходы. Ну там, за свет заплатить, семена купить. Ты уж присмотри тут за всем, ладно? Чтобы домик живым выглядел.

Я посмотрела на бумажку в своей руке. Пять тысяч рублей. А только долг за зимнее электричество, который мама не успела оплатить, составлял восемь тысяч. Да ещё членские взносы в садовое товарищество — двенадцать. Но спорить не стала. Молча кивнула и спрятала деньги в карман старой куртки.

Когда их дорогая иномарка скрылась за поворотом, пыля на грунтовой дороге, на даче воцарилась звенящая, благодатная тишина. Я подошла к старой яблоне, которую мы с папой сажали тридцать пять лет назад, прижалась лбом к её шершавому стволу и впервые за этот день заплакала. Тихо, горько, выплакивая всю ту несправедливость, которая только что развернулась в нашем уютном дворике.

Через час на дорожке между участками показалась плотная фигура моей соседки, Тамары Ивановны. Ей было шестьдесят шесть лет, она знала мою маму ещё молодой девчонкой и всегда относилась ко мне с материнской теплотой.

— Надюша! — окликнула она меня, опираясь на деревянную палочку. — Приехала, милая? А я гляжу — калитка открыта, машина Витькина стояла. Думаю, дай зайду, проведаю.

Я поспешно вытерла слезы рукавом и улыбнулась соседке.

— Здравствуйте, Тамара Ивановна. Проходите на веранду, я сейчас чайник поставлю.

Мы сели за круглый стол на веранде. Солнечные зайчики весело прыгали по старой клеёнке, но на душе у меня было пасмурно. Тамара Ивановна внимательно посмотрела на меня своими мудрыми, повидавшими виды глазами и тяжело вздохнула.

— Опять расстроилась? Витька со своей мегерой приезжал?

— Да они… — я замялась, не желая выносить сор из избы. — Продать дачу хотят осенью. Для Артёма. Говорят, парню квартира нужна.

Тамара Ивановна сердито стукнула ладонью по столу, отчего старые чашки тихонько звякнули.

— Ишь, шустрые какие! Мать ещё в сырой земле не остыла, а они уже сотки делят! Артёму, значит, квартира, а тебе что? Шиш с маслом?

— Ну почему шиш… — тихо возразила я. — Виктор говорит, половина денег моя по закону будет. Но мне деньги не нужны, Тамара Ивановна. Я эту дачу люблю. Я здесь каждый уголок знаю. Как я без неё?

— Надя, не будь ты такой наивной овечкой! — покачала головой соседка. — Я твою невестку Лариску насквозь вижу. Она из тех баб, что сквозь стену пройдут, если им надо. Оберут они тебя, глазом моргнуть не успеешь. Ты сейчас будешь тут всё лето спину гнуть, сорняки полоть, поливать, крышу латать. А они осенью приедут на всё готовенькое, продадут за милую душу и тебе копейки швырнут, сказав, что «расходы на оформление» всё сожрали. Не верь им!

— Да как же не верить, Тамара Ивановна? Он же брат мне родной. Младший. Я его в коляске нянчила, когда мама на работе была.

— Брат-то он брат, да только жена у него чужая. А ночная кукушка, сама знаешь, дневную всегда перекукует. Ты посмотри на себя — вся бледная, руки трясутся. Зачем ты эту рассаду притащила? Кому ты тут помидоры выращивать собралась? Им на продажу?

Слова Тамары Ивановны больно ранили, но в глубине души я понимала, что она чертовски права. Однако бросить дачу прямо сейчас, весной, когда всё живое тянулось к солнцу, я не могла. Это казалось мне предательством по отношению к маме.

Следующие три недели превратились для меня в бесконечный марафон выживания. Я приезжала на дачу каждую пятницу после работы, уставшая, с тяжёлыми сумками. В субботу вставала в пять утра. Мой день начинался с полива и прополки.

За эти недели я проделала огромную работу. Наняла местного умельца Колю, заплатила ему семь тысяч из своей скромной заначки, чтобы он перебрал и укрепил сгнившие ступени крыльца. Купила пять мешков перегноя за четыре тысячи, чтобы заправить грядки в теплицах. Оплатила долг по электричеству — все восемь тысяч рублей, потому что председатель грозился отрезать провода прямо перед началом сезона. Виктор на мои звонки с просьбой помочь деньгами только вздыхал в трубку:

— Надя, ну потерпи. Сейчас у Артёма дипломирование, куча расходов. Лариса вся в долгах. Мы всё отдадим, как только сделку закроем. Ты же сама там живёшь, пользуешься светом, вот пока и плати.

Я платила. И работала, не покладая рук. К концу мая дача сияла чистотой. Газон был аккуратно подстрижен моим стареньким электрическим триммером, который я три года назад купила на свои отпускные. В теплицах дружно тянулись вверх крепкие, сочно-зелёные кусты помидоров «Бычье сердце». На клумбах у дома распустились нежно-голубые незабудки и редкие сортовые лилии, которые я бережно выкапывала каждую осень и увозила на зимовку в погреб.

В один из четвергов, сидя на работе во время обеденного перерыва, я решила заглянуть на местный сайт недвижимости. Просто так, из чистого любопытства — хотелось узнать, сколько сейчас стоят участки в нашем СНТ. Я вбила в поиск название нашего посёлка, выставила фильтры и начала листать объявления.

На третьей странице моё сердце вдруг бешено заколотилось, а дыхание перехватило. С экрана монитора на меня смотрел наш мамин дом. Тот самый, с верандой, которую мы с папой красили в светло-зелёный цвет.

Я дрожащими пальцами кликнула на объявление. Ошибки быть не могло. Фотографии были свежими, сделанными буквально неделю назад. На одном из снимков красовалась моя комната на втором этаже — аккуратно заправленная кровать, мои любимые занавески с мелкими цветочками, которые я сама шила прошлым летом.

Текст объявления, выделенный курсивом, добил меня окончательно:

«Продается великолепная, полностью ухоженная дача в престижном экологически чистом направлении. Дом крепкий, жилой, готов к круглогодичному проживанию. Участок разработан профессиональными руками: две новые теплицы, элитные сорта клубники, ухоженные грядки, молодой плодовый сад. Всё подготовлено к сезону, новым хозяевам останется только собирать богатый урожай. Дом продается со всей мебелью и антикварными вещами. Показы по согласованию, массовый просмотр состоится в ближайшее воскресенье».

Я сидела перед компьютером, не в силах пошевелиться. В горле пересохло. «Профессиональными руками»… «Всё подготовлено к сезону»… «Останется только собирать урожай»… Это они про мои руки писали? Про мои бессонные ночи, про мою сорванную спину, про мои личные сбережения, потраченные на ремонт крыльца и оплату долгов?

Но самым страшным было другое предложение: «Дом продается со всей мебелью и антикварными вещами».

В пятницу вечером я летела на дачу как на пожар. Едва сойдя с автобуса, я бросилась к дому. Открыла замок, вбежала в сени, затем в большую комнату. Взгляд мой сразу упал на комод в углу, где всегда, сколько я себя помнила, стояла мамина гордость — старинная ручная швейная машинка «Зингер» на тяжёлой чугунной станине. Мама очень дорожила ею, ухаживала, смазывала маслом. Я планировала забрать её в город осенью, как память.

Место на комоде было пустым. Лишь на пыльной поверхности остался четкий прямоугольный след от тяжёлого деревянного футляра.

У меня внутри всё похолодело. Я бросилась к серванту. Пропала старинная фарфоровая супница из кузнецовского фарфора, которую маме подарила её бабушка на свадьбу. Исчезла старая медная ступка для специй.

Я выскочила на крыльцо, чувствуя, как меня начинает трясти от ярости и бессилия. Телефон в кармане куртки ожил. На экране высветилось имя брата.

— Алло, Надя? — голос Виктора звучал неестественно бодро. — Ты уже на даче? Отлично. Мы тут с Ларой завтра утром приедем. Надо дом к воскресенью подготовить. Покупатели серьезные будут, три семьи сразу записались на просмотр.

— Витя, где мамина швейная машинка? — прервала я его, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски срывался.

В трубке возникла неловкая пауза. Я слышала, как на том конце провода Виктор шумно вздохнул.

— А… ты про «Зингер»? Надя, ну зачем она тебе? Стояла, только пыль собирала. Лариса её на популярном сайте объявлений выставила, коллекционеры оторвали с руками за пятнадцать тысяч. Мы эти деньги сразу в счёт будущей сделки отложили, риелтору за договор аванс внесли. Всё равно ведь продавать дачу, зачем хлам копить?

— Хлам?! — я почти закричала. — Это была мамина вещь! Память о ней! Вы не имели права трогать её без моего ведома! И супницу кузнецовскую вы тоже продали?

— Ой, Надя, не начинай, а? — в разговор бесцеремонно вклинился резкий голос Ларисы, которая, видимо, слушала нас по громкой связи. — Какая память? Железка столетняя! Нам сейчас каждая копейка нужна, оформление документов кучу денег стоит. И вообще, некогда нам с твоими капризами возиться. Завтра приедем, чтобы в доме идеальный порядок был. Окна помой с улицы, пыль протри. И занавески эти свои дурацкие сними, они дешевят интерьер. Мы купили новые, современные жалюзи, Витя повесит. И да, Надя, самое главное.

Лариса сделала внушительную паузу, и я прямо кожей почувствовала её холодный, приказной тон.

— В воскресенье, когда покупатели приедут, тебя на участке быть не должно. Уезжай в город с утра. Или, если уж деваться некуда, посиди тихонько у соседки Тамары. Покупателям не нужно знать, что у дома два собственника. Мы им сказали, что хозяин один — Витя, и сделка будет быстрой, без всяких там родственных долей и споров. Не порть нам продажу своими кислыми минами. Сама же понимаешь, ради Артёмочки стараемся.

— Ради Артёмочки… — тихо повторила я.

— Да, именно! — отрезала невестка. — Всё, давай, работы у тебя много. До завтра.

В трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила руку с телефоном. Вокруг меня шумел молодой майский сад, который я так заботливо приводила в порядок последние недели. Цвели тюльпаны, жужжали пчёлы над кустами смородины, пахло свежескошенной травой. Всё это было сделано моими руками. Моими бесплатными, послушными руками, которые, по задумке Ларисы, должны были тихонько исчезнуть в воскресенье, чтобы не смущать богатых покупателей.

Я зашла в дом, села на диван прямо в обуви и уставилась в стену. В голове была удивительная, звенящая пустота. Обида, которая жгла меня изнутри последний месяц, вдруг исчезла, оставив после себя холодную, кристально чистую решимость. Я поняла, что больше не сделаю для этой сделки ни одного движения пальцем.

Из раздумий меня вывел стук в окно веранды. Это была Тамара Ивановна.

— Надя! — позвала она, заглядывая внутрь. — Ты чего в темноте сидишь? Случилось чего?

Я вышла на веранду и открыла дверь.

— Заходите, Тамара Ивановна. Кофе пить будем.

Я рассказала соседке всё. И про объявление, и про проданную мамину машинку, и про требование Ларисы исчезнуть на время показа, чтобы не портить «товарный вид» сделки своим присутствием.

Тамара Ивановна слушала меня молча, только её лицо становилось всё более суровым. Когда я закончила, она тяжело опустила чашку на стол.

— Ну и что ты думать собираешься, Надюша? Опять утрёшься и в город уедешь, как побитая собака?

— Нет, — спокойно ответила я, и сама удивилась твердости собственного голоса. — Больше я утираться не буду. Они хотят идеальную дачу к воскресенью? Они её получат. Только без меня.

— А подробнее? — в глазах Тамары Ивановны загорелся живой, озорной огонёк.

— Тамара Ивановна, у вас есть старый навесной замок? Большой такой, надёжный?

— Найдётся, милая. Муж покойный штук пять в гараже оставил. А зачем тебе?

— Помогите мне завтра утром, — попросила я соседа. — Нужно кое-что перевезти в город. У вас же зять на грузовом фургоне работает?

— Мишка-то? Да он как раз завтра свободный! — обрадовалась Тамара Ивановна. — Надя, девка ты моя золотая, неужто решилась? Ну наконец-то! А то я на тебя смотреть не могла, как ты тут убивалась ради этих захребетников!

Всю пятничную ночь я не спала. Но это была не та изматывающая бессонница от обиды, а деятельное, сосредоточенное бодрствование. Я аккуратно, без спешки собирала свои вещи. Но не только одежду.

Я начала с инструментов. В большие картонные коробки, которые мне заботливо принесла Тамара Ивановна, отправился мой дорогой немецкий секатор, плоскорез Фокина, удобные титановые лопаты, которые я покупала сама, новые поливочные шланги с пистолетами-распылителями. Туда же пошел мой электрический триммер для травы и две катушки дорогой лески к нему.

Затем я спустилась в погреб. Там ровными рядами стояли банки с моим фирменным клубничным вареньем и солёными огурцами с укропом, которые я закатала прошлым летом. Всего около пятидесяти банок. Я бережно уложила их в ящики, перекладывая старыми газетами. Это был мой труд, мои ягоды, которые я собирала, ползая на коленях под палящим солнцем.

После этого я поднялась на второй этаж. Сняла свои красивые занавески с окон. Свернула шерстяной плед, который мама подарила мне на пятидесятилетие. Забрала из шкафа старый мамин фотоальбом с пожелтевшими углами — единственное, до чего ещё не успели дотянуться липкие пальцы Ларисы в поисках «антиквариата».

В субботу в семь утра у калитки мягко затормозил белый грузовой фургон зятя Тамары Ивановны. Михаил, крепкий и добродушный парень, быстро оценил объем работы.

— Не переживайте, тёть Надь, сейчас всё мигом погрузим, — подмигнул он мне.

Мы работали дружно. В фургон перекочевали коробки с инструментами, ящики с консервацией, упакованные узлы с вещами. Но самым главным моим шагом были теплицы.

Я зашла в большую поликарбонатную теплицу, где ровными рядами тянулись к солнцу мои ухоженные, налитые силой помидоры «Бычье сердце». Каждому кусту было отдано столько тепла и заботы! Я взяла лопату и аккуратно, стараясь не повредить корневую систему, выкопала все сорок кустов. Земля была влажной, податливой. Я бережно уложила растения в глубокие пластиковые ящики, присыпав корни родной землей. Эти помидоры переедут ко мне на застеклённый балкон, а часть я раздам подругам по работе. Покупателям Виктора они не достанутся.

Когда с помидорами было покончено, я закрыла пустую, чернеющую голой землей теплицу на огромный, ржавый навесной замок, который мне дала Тамара Ивановна. Ключ от него я спрятала глубоко в карман.

Вторую теплицу, где росла нежная ранняя зелень и редиска, я просто плотно закрыла и заблокировала дверь тяжёлым деревянным брусом.

Затем я подошла к клумбе перед домом. Аккуратно выкопала все сортовые лилии, которые покупала на выставках по безумным ценам, и уложила луковицы в коробку со сфагнумом. Сад мгновенно осиротел, на месте ярких цветочных пятен остались лишь аккуратные, темные ямки.

В девять утра фургон Михаила был полностью загружен. Я обошла пустой, притихший дом. В комнатах без моих занавесок и ковриков стало как-то холодно и неуютно. На полу сиротливо валялись серые хлопья пыли — я сознательно не стала подметать и мыть полы перед приездом покупателей, как того требовала Лариса.

Я вышла за калитку, где меня уже ждала Тамара Ивановна.

— Ну что, Надюша, всё забрала? — тихо спросила она.

— Всё своё, Тамара Ивановна, — улыбнулась я, чувствуя невероятную лёгкость в груди. — Вот, держите ключ от калитки. Это вам. Если вдруг пожар или трубу какую прорвёт в СНТ — откроете. А так… пусть хозяева сами ковыряются.

— И правильно! — соседка крепко обняла меня. — Пусть попляшут теперь со своими покупателями. Ишь, чистый ухоженный участок они обещали! Без рук-то ухоженность быстро выветрится.

Я села в кабину фургона рядом с Михаилом, и мы поехали в город. Я смотрела в боковое стекло на убегающие назад дачные домики, заборы, берёзы и чувствовала, что впервые за долгое время дышу полной грудью. Я не проиграла. Я просто спокойно отделила свою жизнь, свой труд и свои воспоминания от чужой, грязной сделки.

А в субботу в два часа дня мой телефон буквально взорвался от звонков. Звонил Виктор. Я спокойно нажала на кнопку приема и поднесла трубку к уху.

— Надя! Ты где?! — в трубке раздался истошный, сорванный крик брата. На заднем плане отчаянно визжала Лариса. — Ты что устроила?! Мы приехали, а тут… тут ничего нет! Где косилка? Где шланги? Где лопаты?! Почему теплица закрыта на замок, а внутри пустота?! Где помидоры?!

— Здравствуй, Витя, — тихо и очень спокойно ответила я, помешивая чай в своей городской кухне. — Косилка, шланги, лопаты и помидоры — это моё личное имущество. Я покупала их на свои деньги, ухаживала своими руками. Вы решили продать дачу. Свою половину дома и земли. Вот и продавайте. А мои инструменты, мои цветы, мои помидоры и мои трудовые руки в ваше наследство не входили. Счастливо продать.

— Да ты с ума сошла! — закричала в трубку выхватившая телефон Лариса. — У нас завтра в одиннадцать утра покупатели! Люди из города едут смотреть ухоженный участок с урожаем! Они за это полтора миллиона сверху переплачивают! Где мы сейчас помидоры возьмём?! Ключ от теплицы быстро вези сюда, старая эгоистка!

— Ключ у меня, Лариса, — ответила я. — И он останется у меня. А покупателям своим так и скажите: хозяйские руки с дачи ушли. Теперь продаётся просто земля и пустые стены. Как вы и хотели.

Я нажала на кнопку отбоя и заблокировала оба номера — и брата, и его жены. Потом откинулась на спинку стула и посмотрела на балкон, где в коробках под ласковым городским солнышком зеленели мои кусты «Бычьего сердца». Они обязательно приживутся на новом месте. Потому что земля любит тех, кто её уважает, а не тех, кто пытается продать чужой труд ради первоначального взноса.

А как вы считаете, я поступила слишком жестко по отношению к родне или наконец-то защитила свои границы?