Запах пережаренного растительного масла и приторного вишневого варенья ударил мне в нос еще на лестничной площадке. Я стояла перед облупившейся дерматиновой дверью квартиры свекрови и чувствовала, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. Валентина Павловна знала, что я приеду за девятилетним Мишей только к пяти часам вечера. Но на часах было начало четвертого — на работе меня отпустили пораньше, и я решила сделать сюрприз. Тихонько повернула ключ в замке. Свекровь сама дала нам дубликат на случай непредвиденных обстоятельств, хотя страшно злилась, когда мы им пользовались без предупреждения. Дверь мягко поддалась, и я шагнула в душный коридор.

В прихожей было тихо, только из кухни доносился негромкий, заговорщицкий шепот. Я сделала несколько шагов по длинному коридору, стараясь не скрипеть старыми половицами. У кухонного порога остановилась и замерла. На столе дымилась горка пышных, лоснящихся от жира оладий. Моя свекровь, семидесятиоднолетняя Валентина Павловна, обильно поливала эту гору сгущенным молоком прямо из жестяной банки. Мой сын Миша сидел перед тарелкой, нерешительно сжимаю в руке вилку. Его бледное личико выражало смесь сильного желания и явного страха.

— Бабушка, а мама не будет ругаться? — тихо спросил он, косясь на коридор. — Она же говорила, что мне такое вообще нельзя. Живот опять заболит.

— Ой, да что твоя мама понимает! — отмахнулась Валентина Павловна, ставя банку на стол с глухим стуком. — Выдумала тоже — диету! Мой Алешка в твоем возрасте эти оладьи десятками уплетал, и вон какой вырос — здоровый, крепкий мужчина, полвека уже разменял. А мать твоя тебя голодом морит, одни косточки остались. На курятину эту сухую паровую смотреть тошно. Ешь, пока горячие, я специально для тебя расстаралась. Только маме ни слова, понял? Это наш с тобой секрет.

У меня перед глазами все поплыло от гнева и бессилия. Это был не просто бунт против моих правил. Это было прямое вредительство здоровью моего ребенка. Здоровью, которое мы последние три месяца собирали по крупицам после того, как Миша попал в больницу с тяжелейшим приступом поджелудочной железы.

Мне сорок восемь лет, моему мужу Алексею — пятьдесят. Нашему единственному сыну Мише сейчас девять. Мы долго шли к тому, чтобы стать родителями, прошли через множество трудностей, и Миша для нас — центр вселенной. И когда в начале осени у него случился этот страшный приступ, наш привычный мир зашатался. Я до сих пор помню ту жуткую ночь: вой сирены скорой помощи, бледные губы сына, его тихий плач от невыносимой боли в животе и холодный пот на лбу. В больнице нас огорошили диагнозом: острый реактивный панкреатит на фоне дискинезии желчевыводящих путей. Врач тогда сказал очень жестко: «Если не хотите сделать ребенка инвалидом к двенадцати годам, забудьте про жареное, жирное, сладкое и покупную выпечку. Строгая диета, стол номер пять. Никаких исключений».

Я приняла эти слова как закон. Полностью перестроила быт. Купила пароварку, кухонные весы, завела специальный блокнот, где высчитывала граммы белков, жиров и углеводов. Из нашего дома исчезли шоколад, майонез, жареные котлеты и сдобные булки. Каждое утро я вставала в шесть часов, чтобы приготовить сыну свежую кашу на воде, запечь тыкву или сделать тефтели из индейки. Алексей меня полностью поддержал, хотя ему тоже пришлось отказаться от привычных разносолов. Но моя свекровь, Валентина Павловна, восприняла эту трагедию как личное оскорбление.

— Вы с ума сошли со своими врачами! — заявляла она каждый раз, когда мы заговаривали о здоровье Миши. — Мальчишка растет, ему сила нужна! А вы его травой кормите да пресной кашей. От этого у него и сил нет, вон какой бледный ходит. Ему кусок хорошего мяса нужен, жирного, наваристого борща, пирожков домашних! Откуда организму энергию брать?

— Валентина Павловна, у него поджелудочная железа не справляется! — пыталась я объяснить спокойно, сдерживая дрожь в голосе. — Понимаете? Ферментов не хватает. Любой жирный кусок — это новый приступ, новые боли и больничная койка. Пожалуйста, не спорьте с доктором.

— Доктора ваши только деньги выкачивать умеют да таблетками травить! — упрямо поджимала губы свекровь. — В наше время никаких диет не знали. Все ели с общего стола, и никто не жаловался. Изнежили парня, тьфу!

Мне казалось, что после долгих разговоров и подробных объяснений она все-таки смирилась. По крайней мере, когда Миша оставался у нее по субботам на несколько часов, я всегда передавала с ним сумку со специальными контейнерами. Там были паровая рыбка, отварной рис, запеченное яблоко и галетное печенье на десерт. Валентина Павловна вздыхала, закатывала глаза, но контейнеры забирала. Я была уверена, что она кормит внука именно этой едой. Как же я ошибалась.

Спустя месяц после выписки из больницы я начала замечать странности. По субботам, когда Алексей привозил Мишу от бабушки, сын возвращался каким-то вялым. У него пропадал аппетит, он отказывался от легкого ужина, жаловался на тяжесть в боку. На мои расспросы Миша только отводил глаза и уверял, что просто устал на прогулке.

— Мишенька, ты точно ел только то, что я тебе в контейнерах дала? — допытывалась я, разглядывая его бледное лицо.

— Да, мамочка, — тихо отвечал сын, но при этом теребил край футболки и никогда не смотрел мне прямо в глаза.

Я списывала все на адаптацию организма, на погоду, на школьные нагрузки. Но однажды ночью Миша проснулся от плача. Я мгновенно прибежала в его комнату. Сын сидел на кровати, поджав колени к груди, и тихонько скулил.

— Животик… Мамочка, бок очень сильно колет, — прошептал он.

Меня обдало ледяным потом. Неужели опять? Я бросилась на кухню за лекарствами, развела спазмолитик, дала теплую воду. Муж тоже проснулся, испуганно суетился рядом. К счастью, в этот раз приступ удалось купировать дома, обошлось без вызова неотложки. К утру Миша уснул, измученный и бледный.

Я сидела у его кровати, гладила его по мягким волосам и думала. Откуда могла взяться эта боль? Дома питание контролировалось до грамма. В школе я лично договорилась с классным руководителем и поварами в столовой — Мише давали только разрешенные диетические блюда, которые я сама оплачивала отдельно. Оставался только один источник опасности — визиты к свекрови.

На следующий день, когда Мише стало лучше, я решила поговорить с ним откровенно, без свидетелей и лишних эмоций. Мы сидели в его комнате, собирали конструктор.

— Миш, послушай меня внимательно, — ласково начала я, глядя на его худенькие пальчики. — Ты ведь знаешь, как мы с папой тебя любим? И как сильно мы испугались, когда ты лежал в больнице?

Миша молча кивнул, не поднимая глаз от пластиковых деталей.

— Пожалуйста, скажи мне правду. Это очень важно для твоего здоровья. Что ты ел у бабушки в прошлую субботу? Я обещаю, что ругать тебя никто не будет. Мне просто нужно знать, почему тебе снова стало плохо.

Сын замер. Его губы задрожали, в глазах показались крупные слезы. Он шмыгнул носом и прижался ко мне.

— Мамочка, прости меня, пожалуйста! — разрыдался он. — Я не хотел! Я честно не хотел есть эти чебуреки!

— Какие чебуреки, сынок? — у меня внутри все похолодело.

— Бабушка пожарила их… Они так вкусно пахли. Я сказал, что мне нельзя, что у меня супчик в контейнере есть. А бабушка обиделась. Она сказала, что я ее не люблю, раз отказываюсь от ее угощения. Сказала, что она весь день у плиты стояла, старалась для меня, а я из-за твоих глупых запретов брезгую ее едой. Она заплакала, мамочка! Мне так жалко ее стало. И она заставила меня съесть два чебурека. А потом дала конфету шоколадную и сказала, чтобы я тебе ничего не говорил. Сказала, что если я проболтаюсь, она больше никогда не позовет меня в гости.

Я слушала этот детский лепет, и меня колотила крупная дрожь. Свекровь устроила настоящую психологическую обработку девятилетнему ребенку! Манипулировала его чувствами, давила на жалость, заставляла врать собственной матери, рискуя его жизнью! И ради чего? Ради того, чтобы доказать свою значимость? Чтобы оставаться в глазах ребенка доброй, щедрой бабушкой, которая, в отличие от злой и строгой мамы, разрешает все?

Вечером я устроила серьезный разговор с мужем. Алексей сначала пытался защитить мать, как делал это всегда.

— Ир, ну ты преувеличиваешь, — вздохнул он, устало потирая переносицу. — Ну какая манипуляция? Мама просто старой закалки человек. Для нее накормить — значит проявить любовь. Она не понимает всей этой медицинской серьезности. Думает, что врачи перестраховываются.

— Леша, твой сын ночью выл от боли! — не выдержала я, переходя на повышенный тон. — Тебе этого мало? Она заставляет его врать нам! Она шантажирует его своей любовью! «Если расскажешь маме — больше не позову». Это нормальное поведение любящей бабушки? Это самое настоящее вредительство! Если это повторится, я просто запрещу ей видеться с Мишей.

— Ну зачем сразу такие крайности? — испугался муж. — Давай мы просто еще раз с ней поговорим. Но не дома, а вместе сходим к нашему лечащему врачу. Пусть специалист ей все объяснит. Авторитетное мнение врача она точно не сможет проигнорировать.

Я немного остыла и согласилась. Действительно, вдруг Валентина Павловна просто глупа и упряма, и сухие медицинские факты из уст человека в белом халате заставят ее опомниться? Мы записались на прием к нашему гастроэнтерологу, Кириллу Романовичу, и уговорили свекровь пойти вместе с нами, объяснив это тем, что нам нужна ее помощь в организации правильного ухода за внуком. Валентина Павловна пошла неохотно, всю дорогу ворчала, но в кабинет врача все же зашла.

Кирилл Романович оказался человеком невероятного терпения. Он выслушал наши сбивчивые объяснения, посмотрел на надутую свекровь и достал из шкафа большой пластиковый макет пищеварительной системы человека. Он подробно, буквально на пальцах, показал, где находится поджелудочная железа, как она воспаляется и какую разрушительную работу проделывает жирная, жареная и сладкая пища.

— Валентина Павловна, — мягко, но очень серьезно обратился доктор к моей свекрови. — Вы должны понять одну простую вещь. Организм Миши сейчас находится в состоянии хрупкого равновесия. Любая погрешность в диете — это не просто минутная боль в животе. Это микронекрозы тканей поджелудочной железы. Если мы сейчас допустим повторное сильное воспаление, процесс может стать необратимым. Развивается хронический панкреатит, который останется с мальчиком на всю жизнь. Ему придется пожизненно принимать ферменты, сидеть на жестких ограничениях и забыть о нормальном детстве. Неужели вы желаете этого своему внуку?

Свекровь поджала губы, перевела взгляд на макет, потом на бледного Мишу, который сидел на стуле рядом. На ее лице промелькнуло подобие испуга. Она достала из сумки носовой платок, промокнула уголки глаз.

— Господи, да разве же я враг собственному внуку? — всхлипнула она. — Я же думала, деточка просто недоедает. Он же худенький такой, прозрачный прямо… Мне сердце кровью обливалось на его контейнеры смотреть. Но если все так серьезно… Конечно, я все поняла, доктор. Спасибо, что растолковали старой дуре. Больше ни одного кусочка лишнего не дам, обещаю. Только то, что Ирочка приготовит.

Я вздохнула с облегчением. В тот момент мне показалось, что лед тронулся, конфликт исчерпан, и разум победил упрямство. Мы вышли из клиники в хорошем настроении. Алексей обнял мать, поблагодарил за понимание, и мы мирно разошлись по домам.

Но моя радость была недолгой. Через две недели я решила постирать школьный рюкзак сына. Вытряхивая из боковых карманов мелкий мусор, старые чеки и точилки для карандашей, я наткнулась на шуршащий целлофановый пакетик, забитый глубоко на самое дно под подкладку. Достала его и обомлела. Внутри лежали три яркие обертки от дешевых шоколадных батончиков, пара карамелек на палочке и нераспечатанная пачка соленых сухариков с ароматом бекона.

Мое сердце забилось в бешеном ритме. У нас дома таких продуктов быть просто не могло. В школе учителя строго контролировали буфет и не разрешали детям приносить чипсы и сухарики в класс. Откуда это?

Вечером я усадила Мишу перед собой и показала ему пакет.

— Миша, откуда это в твоем рюкзаке? — спросила я как можно спокойнее, хотя внутри у меня все клокотало.

Сын сразу побледнел, вжал голову в плечи. Он посмотрел на пакет, потом на меня, и на его глазах снова навернулись слезы.

— Это… это бабушка дала, — едва слышно прошептал он.

— Когда? Мы же договаривались, мы же были у доктора!

— В среду… Она караулила меня после школы у ворот. Сказала, что просто соскучилась и хотела обнять. А потом засунула этот кулек мне в рюкзак. Сказала: «Мишенька, врачи эти ничего не понимают, только пугают. От одной конфетки ничего не будет, мозгу нужен сахар, а то учиться плохо будешь. Кушай тихонько на перемене, пока никто не видит. И маме ни-ни, а то она у нас совсем сумасшедшая со своими диетами стала». Мам, я не хотел есть, но она так просила… Я съел одну конфету, а сухарики побоялся. Я не хотел тебя обманывать, честно!

В этот момент я поняла, что уговоры, беседы, походы к врачам и взывания к здравому смыслу не работают. Валентине Павловне было абсолютно плевать на здоровье внука, на авторитет доктора и на наши с мужем требования. Ей руководило упрямое, эгоистичное желание оставаться главной. Быть той самой доброй волшебницей, которая дарит запретные плоды вопреки запретам злых родителей. Она вела с нами войну, используя здоровье собственного внука в качестве оружия и разменной монеты. И останавливаться она не собиралась.

И вот теперь, в субботу, приехав раньше времени, я воочию наблюдала финал этой тихой войны. Свекровь стояла у плиты, румяные оладьи шипели на сковородке, а перед моим сыном стояла тарелка, залитая приторной сгущенкой.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках, и решительно шагнула на кухню. Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Валентина Павловна вздрогнула, банка со сгущенкой едва не выскользнула из ее рук. Миша вжал голову в плечи и испуганно уставился на меня.

— Этим вы Мишу больше не кормите, — тихо, но отчетливо сказала я.

Я подошла к столу, протянула руку и решительно убрала тарелку с оладьями из-под самого носа сына. Переставила ее на кухонную раковину, подальше от Миши.

— Ира! — взвизгнула Валентина Павловна, мгновенно багровея. — Ты что творишь? Ты как себя ведешь в моем доме? Ворвалась без стука, как надзиратель в тюрьме! Ребенка еды лишаешь!

— Это не еда для Миши, Валентина Павловна. Это яд для него. И вы об этом прекрасно знаете, — мой голос звучал пугающе спокойно, хотя внутри все буквально горело от ярости.

— Да какой яд? — свекровь замахнулась деревянной лопаткой, лицо ее исказилось от злости. — Оладушки домашние, свежие, на кефире! Сама тесто заводила! Изнежила парня, совсем с ума сошла со своими правилами! Из-за твоей диеты ребенок синий ходит, как смерть ходячая! Я жизнь прожила, сына вырастила, неужели я не знаю, как детей кормить?

— Вашего сына вы кормили так, как считали нужным. А своего сына кормлю я. И я несу за него ответственность перед Богом и законом. Мы были у врача. Он вам все объяснил. Вы обещали, Валентина Павловна. Вы плакали и обещали, что больше не дадите ему ничего запрещенного. А сами караулите его у школы, суете в рюкзак дешевую химию и заставляете ребенка врать матери!

При упоминании школы свекровь на мгновение растерялась, но тут же перешла в глухую оборону. Ее маленькие глазки злобно блеснули.

— Ах, вот как! Уже и рюкзаки шмонаешь? Мальчишку в строгости держишь, шагу ступить не даешь! Да я его бабушка! Я имею право побаловать своего единственного внука! А ты… ты просто злая, завистливая баба! Хочешь меня от ребенка отвадить, авторитет мой подорвать! Да Алеша… Алеша тебе этого не простит!

— Алексей все знает, — соврала я, хотя знала, что мужу еще только предстоит узнать о конфетных обертках в рюкзаке. — И он полностью на моей стороне. Миша, вставай. Собирай свои вещи, мы уходим домой.

Миша мгновенно соскочил со стула. На его лице отразилось такое явное облегчение, что свекрови должно было стать стыдно. Но она только пуще прежнего распалялась.

— Куда ты его уводишь? — закричала Валентина Павловна, преграждая нам путь в коридоре. — Мы еще чаю не пили! Я его ждала, готовилась! Ты не имеешь права лишать меня общения с внуком! Я на вас в суд подам! Алеше пожалуюсь! Он с тобой разведется, сумасшедшая!

— Пустите нас, Валентина Павловна, — спокойно сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Не устраивайте концерт перед ребенком. Вы прекрасно понимаете, что неправы. Вы сознательно вредите здоровью Миши ради своего эгоизма. И на этом наше доверие к вам полностью исчерпано.

Я аккуратно, но твердо отодвинула свекровь плечом, давая Мише пройти к вешалке с куртками. Сын одевался с феноменальной скоростью, путаясь в рукавах и постоянно оглядываясь на прихожую. Валентина Павловна стояла рядом, тяжело дыша, ее лицо шло красными пятнами.

— Ноги твоей больше в моем доме не будет! — кричала она нам в спину, когда мы уже выходили на лестничную площадку. — И Мишу я тебе не отдам! Привезете как миленькие, куда деваться! Без моей помощи пропадете!

Я не стала отвечать. Просто закрыла дверь с той стороны, и мы пошли к лифту. Миша всю дорогу молчал, крепко сжимая мою руку своими маленькими, холодными пальчиками. Только когда мы вышли на улицу и сели в машину, он тихо спросил:

— Мам, а бабушка теперь на нас сильно обиделась?

— Бабушка взрослая, сынок. Она разберется со своими обидами, — мягко ответила я, заводя мотор. — Главное, чтобы ты был здоров. А про бабушку не переживай. Мы все равно будем видеться, просто немного по-другому.

Дома нас ждал тяжелый разговор с Алексеем. Когда он пришел с работы, я разложила на кухонном столе обертки из рюкзака Миши и подробно рассказала о сегодняшнем инциденте с оладьями. Алексей слушал молча, его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но закрывал, глядя на неопровержимые доказательства бабушкиной «заботы».

— Я не могу поверить… — наконец тихо произнес он, качая головной. — Мама же клялась в кабинете врача. Она плакала, Ир. Я думал, она действительно испугалась.

— Она испугалась потерять свое влияние, Леша, — горько ответила я. — Для нее это игра. Она хочет быть хорошей за наш счет. Ей плевать, что после ее оладий и конфет наш сын может оказаться на операционном столе. Ей важно, чтобы Миша любил ее больше всех, потому что она «добрая». Это опасный, эгоистичный инфантилизм. И я больше не позволю подвергать жизнь нашего сына опасности.

— И что ты предлагаешь? — испуганно спросил муж. — Полностью запретить им общаться? Но она ведь старая женщина, она не переживет этого. Да и Миша к ней привязан.

— Нет, полностью запрещать общение мы не будем, — твердо сказала я. — Но правила игры теперь меняются кардинально. И если ты меня не поддержишь, Леша, я заберу Мишу и уеду к своей маме. Это не ультиматум мужу, это защита моего ребенка.

Алексей посмотрел на меня, увидел абсолютную решимость в моих глазах и покорно кивнул.

— Хорошо, Ира. Говори свои условия. Я согласен.

На следующий день мы позвонили Валентине Павловне. Разговаривал Алексей, но по громкой связи, чтобы я все слышала. Свекровь сначала пыталась кричать, обвинять меня во всех смертных грехах, требовать развода и грозить всеми карательными мерами. Но Алексей проявил неожиданную для него твердость. Он спокойно прервал ее поток брани и зачитал наши новые правила.

— Мама, послушай меня внимательно, — твердо сказал муж. — С сегодняшнего дня порядок твоего общения с Мишей меняется. Первое: никаких встреч на твоей территории. Ты больше не остаешься с ним наедине в своей квартире. Второе: все ваши встречи будут проходить только в присутствии Иры или меня. Мы будем гулять в парке, ходить в кино, музеи или кафе, но под нашим присмотром. Третье: кормить Мишу ты больше не будешь вообще. Никаких конфет, никаких пирожков, никаких яблок из твоих рук. Всю еду и перекусы для сына мы приносим с собой в контейнерах. Если мы заметим хотя бы одну конфету или сухарик, которые ты попытаешься дать ему втайне, общение прекратится полностью и навсегда. Это наше общее с Ирой решение. Выбирай: либо ты принимаешь эти условия, либо видишь внука только на фотографиях.

В трубке воцарилась долгая, тяжелая тишина. Было слышно, как свекровь шумно дышит. Она явно не ожидала, что ее послушный сын займет такую жесткую позицию.

— Да вы… вы с ума сошли обе! — наконец выдавила она дрожащим от злости и обиды голосом. — Родную мать… как преступницу какую-то… под конвоем держать! Да я для него… я жизнь за него отдать готова!

— Жизнь отдавать не надо, мама, — грустно вздохнул Алексей. — Просто не корми его тем, что ему вредно. Это все, что от тебя требуется. Ты согласна на наши условия?

Валентина Павловна бросила трубку, не попрощавшись. Две недели она не выходила на связь. Пыталась действовать через родственников — нам звонила ее родная сестра, тетя Галя, и пыталась пристыдить нас за «жестокое обращение с пожилой матерью». Но я спокойно объясняла ситуацию, предлагая тете Гале самой оплатить Мише лечение в случае нового приступа. После этого звонки прекратились.

Спустя три недели свекровь не выдержала. Она позвонила Алексею и тихим, покорным голосом спросила, можно ли ей погулять с внуком в парке в ближайшие выходные. Муж согласился, предупредив, что мы приедем вместе.

Эта встреча в парке навсегда врезалась мне в память. Был ясный, прохладный весенний день. Валентина Павловна пришла в своем лучшем пальто, с грустным и торжественным лицом оскорбленной добродетели. Миша обрадовался встрече, побежал к ней, обнял. Свекровь прижала его к себе, бросив на меня быстрый, полный затаенной злобы взгляд. Но я только спокойно улыбнулась в ответ.

Мы гуляли около двух часов. Свекровь несколько раз порывалась завести Мишу в парковое кафе, чтобы купить ему мороженое или сладкую вату.

— Погода-то какая хорошая, — заводила она свою привычную песню. — Мальчик, наверное, проголодался. Давайте зайдем, я ему хоть пирожное куплю, чаем напою.

— Не нужно, Валентина Павловна, — спокойно вмешалась я, доставая из сумки яркий термо-рюкзак. — У нас все с собой.

Я присела на скамейку и достала пластиковый контейнер. Внутри были аккуратно нарезанные кусочки запеченной груши и домашнее овсяное печенье без сахара на банановом пюре. Миша с удовольствием уплетал угощение, запивая его теплым ромашковым чаем из маленького термоса.

Свекровь стояла рядом, скрестив руки на груди. На ее лице отразилась целая гамма эмоций: от жгучей досады до бессильной злобы. Она видела, что ее былая власть разрушена. Ей больше не удастся манипулировать внуком с помощью тайных сладостей, не удастся выставлять меня монстром. Ее «опасная забота» натолкнулась на глухую, непреодолимую стену моего материнского контроля.

Прошло уже полгода с тех пор, как мы ввели эти правила. Миша чувствует себя прекрасно. Анализы пришли в норму, приступы больше не повторялись, мальчик заметно окреп и даже немного прибавил в весе — правильном, здоровом весе, а не за счет жирных чебуреков и дешевого шоколада. Он больше не боится, что его будут ругать, и ему больше не приходится врать маме.

Валентина Павловна со временем смирилась. Она поняла, что наши условия — это не шутка и не минутный каприз. Теперь наши встречи проходят исключительно на нейтральной территории и строго под присмотром. Да, она по-прежнему иногда вздыхает, закатывает глаза при виде контейнеров с паровыми тефтелями и тихонько ворчит на «сумасшедших врачей». Но закон нарушать больше не пытается. Она знает: один неверный шаг — и дверь в мир ее внука закроется для нее навсегда. И эту бытовую победу я отвоевала исключительно благодаря своей твердости и спокойному, бескомпромиссному действию.

А как вы считаете, правильно ли поступила героиня, выставив такие жесткие рамки свекрови, или нужно было попытаться договориться с ней еще раз?