— Ты вообще видел, что это такое? — мой голос дрожал, и я, кажется, впервые за три года брака, не пыталась сдерживать слёзы. В руках я держала Денискину машинку, старую, потрёпанную, ту самую, что Татьяна Ивановна притащила вчера.

— Надя, ну что опять? Мама же… — Роман начал привычно, но я резко прервала его.

— Мама?! Твоя мама отдала эту дрянь нашему ребёнку! Посмотри на него! Посмотри, что с ним! — я указала на Дениску, который, сидя на полу, чесал красные щёчки.

Малыш, двухлетний Дениска, обычно такой весёлый, сейчас хныкал и теребил ручками своё личико. Ещё утром всё было нормально, а потом он поиграл с этим «подарком» и началось.

— Аллергия. У него жуткая аллергия, Ром! На эту вонючую, старую игрушку! Она пропитана чем-то! — я бросила машинку на стол. От неё и вправду исходил слабый, неприятный химический запах.

Роман подошёл к столу, осторожно понюхал игрушку. Его лицо изменилось. Привычная маска «мама не при чём» сползла.

— Что это? — пробормотал он, беря машинку.

— Я откуда знаю?! Каким-то лаком, краской, бог весть чем! Я уже полтора года тебе говорю, Ром, что её «подарки» — это издевательство, это обуза, а теперь это ещё и опасно! Наш сын, наш маленький Дениска, пострадал от её «заботы»!

Роман отложил игрушку, подошёл к Дениске, присел. Сын уткнулся ему в плечо, продолжая похныкивать.

— Мы в аптеку пойдём. Прямо сейчас. За антигистаминным. И к врачу. А потом… потом мы поговорим, — его голос стал жёстким. Я видела, что до него, наконец, дошло.

— Поговорим? Мы уже полтора года «говорим», Ром! Ты помнишь, как это началось? Когда Денису было полгода, и она притащила эту жуткую, облезлую детскую кроватку? «Она же крепкая, моя Катюша в ней спала» — сказала она!

— Ну, она была старая, да… Мы её тогда на дачу отвезли, — Роман поднял Дениску на руки.

— На дачу?! Ты её еле донёс до мусорки! Вся в клопах была! Клопах, Рома! А она мне в глаза смотрела и говорила, что это «настоящее дерево», экологичное!

— Надя, успокойся… Давай сначала к врачу.

— Я не успокоюсь! Ты помнишь тот старый диван, который она нам привезла через месяц? «Ой, он такой удобный, вы же молодая семья, вам бы обновиться», — передразнила я Татьяну Ивановну. Обновиться! Этот диван стоял на улице под дождем неделю, прежде чем мы нашли грузчиков, чтобы его вывезти! Он вонял сыростью и плесенью!

— Ну, я говорил ей, что нам не нужно… — Роман начал оправдываться.

— Говорил? Ты говорил ей шёпотом! А она стояла и мило улыбалась, пока грузчики его тащили. А потом ещё две недели звонила и спрашивала, как нам спится на «новом» диванчике! А эти её консервации?!

— Что консервации?

— Те самые, которые она «от чистого сердца» нам каждый месяц таскала! Я тебе показывала те банки с огурцами, которые плесенью поросли внутри? А варенье, которое забродило и шипело, как шампанское? «Не выбрасывай, Наденька, это же свои, с огорода, без химии!» — снова передразнила я, уже почти крича. — Без химии, зато с ботулизмом!

Роман нахмурился. Дениска, кажется, заснул у него на плече.

— Я сам ел то варенье, было вкусное…

— А потом ты две недели сидел на угле и диете, вспомни! А те «чудодейственные» травы от твоей спины? Она же заставила тебя их пить! Они воняли так, что Дениска чихал от одного запаха, а ты потом покрылся сыпью!

— Я просто думал, что она заботится… — голос Романа стал тише.

— Заботится?! Так заботятся, когда хотят отравить! Ты посмотри, что она творит! Она приносит в наш дом старьё, мусор, просрочку, а теперь вот это! Это химическое оружие против нашего ребёнка, Рома!

Я подошла к нему, схватила за руку. В моих глазах был страх за Дениску и ярость от накопившейся обиды.

— Ты говорил мне: «Надя, ну она же мать, не обижай её». А меня она обижает? Меня она унижает? Когда я пытаюсь вежливо сказать, что нам это не нужно, она начинает манипулировать! «Ты меня не любишь? Ты не ценишь мои старания? Я же от всей души!» — как будто я обязана принимать весь этот хлам, чтобы она себя хорошо чувствовала! Она не заботится, Рома, она самоутверждается за наш счёт!

— Я понимаю, — Роман посмотрел на меня, а потом на спящего Дениску. — Надя, я, кажется, правда не видел всего масштаба. Я просто… не хотел конфликта. Она же моя мать.

— А я кто тебе? И Дениска кто? Её подарки, Рома, это бомба замедленного действия. Сегодня аллергия, завтра что? Отравление? Пожар от её старых электроприборов, которые она тоже пыталась притащить?

— Каких электроприборов? — его глаза расширились.

— Ой, ты забыл про старый холодильник «Орск», который она предлагала нам вместо нашего нового? «Он же ещё работает! А ваш столько электричества жрёт!» — говорила она. И это после того, как она нам подарила «чудесный» пылесос, который искрил и чуть не спалил нам проводку!

Роман медленно покачал головой.

— Я всё понял. Я поговорю с ней. Жёстко поговорю.

— Нет, ты не «поговоришь». Ты поставишь ультиматум. Раз и навсегда. В наш дом больше ничего не войдёт без нашего ведома. Никаких «подарков», никаких «сюрпризов». Она должна понять, что её действия имеют последствия.

— Я скажу ей. Чтоб ни одной вещи… без нашего разрешения. И никаких «забот» над Дениской, которые мы не одобрили. Я сделаю это, Надя. Я не позволю ей вредить нашей семье. Я просто… я не видел. Мне казалось, это мелочи.

— Мелочи? Когда твой сын чешется от неизвестной химии, это уже не мелочи, Рома! Это вопрос его здоровья! И моего спокойствия! Я устала жить в страхе перед очередным «сюрпризом»!

— Я понял, — он посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за долгое время в его взгляде не было той мягкости и оправданий, когда речь заходила о матери. Была решимость.

Мы поехали к врачу. Дениске прописали лекарства, и я вздохнула с облегчением, когда сыпь начала спадать.

Вечером Роман позвонил своей маме. Разговор был короткий, но я слышала, как изменился его голос. Он был холодным и отстранённым. Таким я его ещё никогда не слышала.

— Она плакала, — сказал Роман, вернувшись в кухню после разговора.

— Пусть. Может, хоть так до неё дойдёт, — ответила я, обнимая Дениску, который уже мирно спал в своей кроватке.

— Я сказал, что если хоть ещё одна вещь появится у нас без нашего согласия, или она попробует всучить что-то Дениске, мы прервём всякое общение. Совсем. Навсегда. И я не шучу.

Я посмотрела на Романа. В его глазах читалось опустошение, но и незыблемая решимость. Это было тяжело для него, я понимала. Но другого выхода не было. Он наконец выбрал нас.

— А что она?

— Говорит, что я неблагодарный сын. Что я совсем забыл, кто меня вырастил. И что ты, конечно, меня настроила против неё. Но я не отступил.

На следующий день она не звонила. Через неделю тоже. Подарков больше не было. Мы с Романом стали осторожнее. Теперь, когда она приходила в гости, её руки были пусты. Или в них были сладости из магазина, которые мы покупали сами. И я видела, как она менялась. Как будто, лишившись возможности контролировать нас через свои «подарки», она начала искать другие пути. Пока что, просто пыталась быть нормальной бабушкой. А я, наконец, почувствовала, что моя семья в безопасности. И эта победа, хоть и далась с таким трудом, была самой важной в моей жизни.