Я вам расскажу историю. Знаете, бывают такие уголки в городе, мимо которых ходишь годами и не замечаешь, а потом вдруг понимаешь, что там целый мир. Вот так и было с домом Петра Ивановича. Пятьдесят лет он жил там, а я, честно говоря, только недавно по-настоящему открыла для себя его сад.

Петр Иванович. Семьдесят пять лет. Сухонький, угрюмый, всегда один. Я его знала, как и все в районе, как «того старика из дома с заброшенным садом». И правда, сад его выглядел так, будто в нем никто и никогда не ухаживал. Высоченные сорняки, колючие кусты, заваленные старые скамейки. Забор покосился, калитка еле держалась. А раньше, говорят, этот сад был гордостью всего города. Цветы редкие там росли, диковинные, какие только Петр Иванович и умел выращивать. Но это было давно, очень давно.

Я помню, как однажды увидела Петра Ивановича на крыльце. Он сидел, смотрел вдаль и казался таким маленьким, таким потерянным. Весь в себе. В нем не было уже ни капли той энергии, о которой шептались бабушки на лавочках, вспоминая его молодость и его чудесный сад.

И вот однажды, буквально пару месяцев назад, я случайно подслушала его разговор. Дело было так: я шла мимо его дома, а калитка-то, как я уже сказала, еле висела, и приоткрылась немного. Я увидела, что он с кем-то разговаривает во дворе.

— Я же сказал вам, — голос Петра Ивановича был глухим и каким-то безжизненным, — Забирайте. Все забирайте.

— Петр Иванович, вы уверены? — спросил высокий мужчина в костюме, явно из городской администрации, как я поняла по его манере держаться и официальному портфелю. — Мы готовы предложить справедливую цену. Под торговый центр это место идеально подходит. Вы ведь понимаете.

— А что мне еще остается понимать? — старик горько усмехнулся. — Кому он нужен, мой сад? Никому. Никакие цветы уже не спасти. Да и меня уже не спасти. Берите, пока дают.

— Ну, вы не горячитесь так, — сказал чиновник, пытаясь быть участливым. — Мы, конечно, ждем вашего окончательного решения. Но вы же понимаете, время поджимает. Проект уже одобрен. Осталось только получить ваше согласие.

— Мое согласие? — Петр Иванович вдруг засмеялся. Это был такой неприятный, скрипучий смех. — Что от моего согласия изменится? Все равно сделаете по-своему. Делайте. У меня нет сил больше бороться. Да и смысла нет.

Мужчина в костюме кивнул, что-то записал в блокнот. Я видела, как он оглядывает сад. Его взгляд был не на засохших розах или вырванных сорняках, а на квадратных метрах земли, на потенциальной прибыли. И это было так печально, что я чуть не заплакала. Петр Иванович сгорбился, будто нести на себе бремя всего мира ему уже было невыносимо. Я поспешила уйти, чтобы меня не заметили.

Дни шли, и я все думала об этом разговоре. О том, как Петр Иванович сдался. И вот, спустя, может, неделю или две, случилось то, что повернуло все с ног на голову. И я это знаю, потому что моя Лиза, десятилетняя девчушка с косичками и вечной шило в одном месте, была непосредственной участницей этого чуда. Она и ее друзья. Местная детвора, которая постоянно бегает по окрестностям.

Они играли в прятки рядом с домом Петра Ивановича. Детям же все равно, что там заброшенный сад. Для них это тайный лес, где можно прятаться и строить штабы. И вот Лиза с друзьями, Ваней, он на год старше ее, и маленькой Соней, которой всего восемь, пробрались сквозь дыру в заборе.

— Лиза, сюда! — позвал Ваня, показывая рукой в глубь сада. — Смотри, какая поляна!

— Ой, тут что-то блестит, — пропищала Соня, протискиваясь вперед. — Как будто звездочка упала!

Я видела, как Лиза потом мне рассказывала, с какими круглыми глазами она смотрела на этот цветок. Представьте себе: кругом бурьян, сухие ветки, старые доски, а посреди всего этого хаоса — нечто неземное. Цветок был такой, что словами не описать. Лепестки нежно-голубые, как самое чистое летнее небо, с тоненькими прожилками, которые словно светились изнутри. И от него шел такой тонкий, едва уловимый аромат, что хотелось вдыхать его снова и снова.

— Ваня, что это? — прошептала Лиза, не решаясь даже прикоснуться. — Я никогда такого не видела!

— Да это, наверное, какая-то сорная трава, — скептически отозвался Ваня, хотя его глаза тоже были прикованы к цветку. — Просто красивая очень.

— Нет! — Лиза отрицательно замотала головой. — Сорняки так не пахнут! И не светятся! Это что-то особенное. Надо узнать, что это.

И они сидели там, притихшие, зачарованные. Потом вдруг за спиной раздалось сухое покашливание. Дети вздрогнули и обернулись. На них смотрел Петр Иванович. Он стоял, опираясь на старую палку, и его глаза, обычно пустые и равнодушные, сейчас были прикованы к цветку, а потом к детям. В них что-то мелькнуло. Что-то живое, почти болезненное.

— Что вы тут делаете? — его голос был хриплым, но не таким резким, как обычно.

— Мы… мы просто… — начала Лиза, запинаясь. — Мы нашли это. Оно такое красивое!

Петр Иванович молча подошел ближе. Его взгляд скользнул по детским лицам, а потом снова остановился на цветке. Он опустился на колени, хоть это далось ему с трудом, и осторожно провел морщинистой рукой по лепесткам.

— «Небесная слеза», — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у меня на душе стало так тепло. — Я думал, они все погибли. Я думал, ни одного не осталось.

— А что это за цветок? — осторожно спросила Лиза, видя, как изменился старик.

— Это… это один из самых редких цветов в мире, — Петр Иванович поднял на нее глаза. В них стояли слезы. — Мой отец привез его семена из дальней экспедиции. Ему говорили, что он не приживется в нашей полосе. А он прижился. И я его вырастил. Годами, по крупицам. Это мое сокровище было. Моя гордость. А потом…

Он умолк, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Лиза, совсем не боясь его, села рядом на корточки и положила ему руку на колено.

— А что потом? Почему он такой один? И почему тут все так заросло?

И Петр Иванович, совсем неожиданно для самого себя, начал рассказывать. Я, конечно, не слышала этот разговор своими ушами, но Лиза пересказала мне его слово в слово, и я словно сама там была. Вот как это было.

— Потом? — переспросил Петр Иванович, вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Потом все изменилось. Моя жена… она тоже очень любила цветы. Мы вместе ухаживали за садом. Каждый кустик, каждое деревце — это было наше общее дитя. А когда она умерла, двадцать лет назад, что-то во мне сломалось. Я пытался, конечно. Первое время еще держался. Поливал, полол. Но руки опускались. Каждый цветок напоминал о ней. О том, как она радовалась каждому новому бутону.

— Значит, вы просто перестали ухаживать? — прямо спросила Лиза.

— Получается так, — вздохнул старик. — Нет, я не сразу бросил. Я боролся. Год, два, три. Но потом все эти новые болезни, вредители… А у меня уже не было той хваткости, того терпения. Сорняки наступали. А я… я не мог заставить себя бороться. Слишком больно было. Этот сад, он стал для меня как памятник. Но памятник этот медленно зарастал бурьяном, и я ничего не мог с этим поделать.

— Но ведь это же нехорошо! — воскликнула Лиза. — Ведь это же такая красота! И вы говорили, что это редкие цветы!

— Были редкие, Лиза. Были, — грустно поправил он. — Сейчас, наверное, кроме этой «Небесной слезы», ничего и не осталось. И ее-то скоро не станет. Городские власти хотят здесь торговый центр построить. Я уже согласие дал.

— Торговый центр? — Ваня, который до этого молчал, наконец подал голос. — Здесь? Вместо такого сада?

— Какой же это сад, Ваня? — Петр Иванович кивнул на заросли. — Это развалины. И никому не нужные, как и я сам.

— Не говорите так! — Лиза встала, ее глаза горели. — Это не развалины! Это просто… просто немного заросший сад. Но его же можно спасти! А этот цветок! Он же доказательство! Вы сказали, редкие. А значит, его нельзя уничтожать! Его надо сохранить!

— Что ты, деточка, — Петр Иванович покачал головой. — Это целая машина. Против нее не пойдешь.

— Пойдем! — решительно заявила Лиза. — Мы пойдем! Мы с ребятами! Правда, Ваня? Правда, Соня?

— Правда! — тут же отозвался Ваня. — Мы поможем! Мы можем полоть! И поливать!

— И цветочки искать! — добавила Соня.

Петр Иванович смотрел на них, на эти три пары горящих глаз, и в них он увидел что-то, что давно потерял сам. Надежду. Искорку. Он ничего не сказал, просто кивнул, и мне Лиза потом рассказывала, как в тот момент она увидела, что он улыбнулся. Едва заметно, уголком губ, но улыбнулся.

На следующий день, едва я успела выпить утренний кофе, ко мне влетела Лиза, вся взбудораженная. Ей не терпелось поделиться.

— Мама, мама! Ты не представляешь, что мы решили! Мы будем спасать сад Петра Ивановича!

Я, конечно, знала, что затея эта, мягко говоря, амбициозная. Но Лиза была настолько полна решимости, что спорить было бессмысленно.

— Как вы собираетесь это делать, милая? — спросила я, пытаясь сдержать улыбку.

— Мы будем ходить к нему каждый день! — ее глаза горели. — Мы будем полоть, убирать мусор! Петр Иванович сказал, что покажет нам, как правильно! Он знает так много про цветы! Это так интересно!

— А он согласился? — я не могла поверить.

— Он сначала не очень, — Лиза нахмурилась. — Говорит: «Да что вы там можете? Только помешаете». А я говорю: «Ничего мы не помешаем! Вы только покажите!» И он потом сказал: «Ладно, посмотрим, что из вас выйдет». Это значит «да»! Я чувствую!

И действительно, на следующий день я увидела, как Лиза, Ваня и Соня, вооружившись своими детскими лопатками и грабельками, зашли к Петру Ивановичу в сад. Он стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и наблюдал за ними. Его лицо было как всегда хмурым, но я заметила, как он украдкой улыбается, когда Соня споткнулась о какую-то корягу, а Ваня тут же бросился ей помогать.

Я решила поговорить с другими родителями. Встретила соседку Наташу возле магазина.

— Привет, Наташ! Как дела? Моя Лиза тут с ума сходит по саду Петра Ивановича. Твой Ваня тоже там?

— Привет! Ох, и не говори! — Наташа вздохнула, но в ее голосе чувствовалась нежность. — Ваня вчера пришел, весь в земле, но глаза горят! Рассказывал про какой-то цветок, «Небесную слезу». Говорит, Петр Иванович такой хороший, столько всего знает.

— Да, Лиза тоже в восторге. А ты знаешь, что городские власти хотят этот участок под торговый центр?

Наташа ахнула:

— Что?! Нет! Я и не слышала! Это же несправедливо! Его сад, он же старый, исторический почти! Там и правда, говорят, редкие цветы были.

— Вот и я о том же! Моя Лиза говорит, что они будут его спасать.

— Ну, дети, конечно, молодцы. Но что они могут? — в ее голосе появилась нотка сомнения.

— А вдруг что-то и смогут? — я улыбнулась. — Их энтузиазм заражает. Может, и мы, взрослые, сможем что-то сделать?

Наташа задумалась. И тут же увидела, как в наш двор вбегает ее Ваня, радостный, с каким-то засохшим листом в руке.

— Мама! Мама! Петр Иванович сказал, что это лист от старой фиалки! Он показал, как ее можно выходить! Это очень трудно, но мы попробуем!

Наташа посмотрела на меня, потом на сына. В ее глазах что-то изменилось.

— Слушай, — сказала она. — А ведь дети правы. Надо что-то делать. Если там и правда есть редкие цветы, это же важно. Надо бы с другими мамочками поговорить. И с учителями в школе.

Я кивнула. Это был первый шаг.

И пошло-поехало. Каждый день, после школы, Лиза с ребятами бежали к Петру Ивановичу. Я видела, как он сначала только наблюдал, сидя на крыльце, потом начал выходить, показывать им, как правильно держать сапку, как аккуратно выкорчевывать сорняки, чтобы не повредить корни, как рыхлить землю. Он рассказывал им истории про каждый уголок сада, про то, какие цветы здесь росли, откуда привозили семена, какие у них были прихоти. Дети слушали, раскрыв рты.

— Петр Иванович, а что это за дерево? — спросила Лиза, указывая на старую, полузасохшую яблоню.

— Это не просто яблоня, Лиза, — отвечал он, и в его голосе появились нотки былой гордости. — Это «Антоновка Золотая». Редкий сорт. Очень капризный. Но зато какие яблоки! Сочные, с кислинкой. Твоя бабушка их обожала.

— А ее можно спасти? — тут же спросила Лиза.

— Ну, можно попробовать, — он почесал затылок. — Надо прививку делать. И обрезать правильно. Но это дело тонкое. Тут нужен опыт.

— А вы нас научите? — подскочил Ваня.

— Ну, если хватит у вас терпения, — усмехнулся старик. — Это не так просто, как в компьютерные игры играть.

— У нас хватит! — хором ответили дети.

Я, конечно, видела, что сад преображался медленно. Но Петр Иванович сам менялся. Его плечи уже не были так сгорблены. В глазах появился огонек. Он начал выходить из дома в ярко-красной рубашке, которую, наверное, не надевал лет двадцать, и она очень выделялась на фоне зелени. Стал чаще улыбаться, пусть и своей, немного колючей улыбкой. И он уже не просто наблюдал, он работал вместе с ними. Пусть медленно, осторожно, но работал. Он объяснял детям, как обрезать сухие ветки, как поливать растения, как защищать молодые побеги. Он буквально передавал им свои знания, свои умения.

В школе Лиза с Ваней и Соней, да и другие ребята, которые примкнули к ним, постоянно рассказывали про сад. Они приносили рисунки цветов, которые Петр Иванович описывал им. Учительница биологии, Мария Сергеевна, очень заинтересовалась. Она ведь сама была энтузиастом, всегда старалась привить детям любовь к природе.

— Лиза, а ты уверена, что там такие редкие виды? — спросила она однажды после урока, когда Лиза показывала ей очередной, довольно неловкий, но очень эмоциональный рисунок «Небесной слезы».

— Да, Мария Сергеевна! Петр Иванович сам сказал! Он даже историю рассказал, откуда они взялись. И что чиновники хотят торговый центр построить! Вместо такой красоты!

Мария Сергеевна задумалась. Она была очень серьезной женщиной, и не склонной к пустым словам.

— Знаешь что, Лиза, — сказала она. — Это очень серьезно. Если там и правда есть уникальные виды, это может стать причиной, чтобы остановить стройку. Но нам нужны доказательства. Официальные. Может, стоит пригласить специалиста? Эколога, ботаника?

— А кого? — Лиза загорелась. — Вы знаете кого-нибудь?

— Думаю, да, — Мария Сергеевна улыбнулась. — У меня есть знакомый, Игорь Николаевич, он работает в городском ботаническом саду. Очень знающий человек. Но он очень занят. Его надо убедить.

Лиза, конечно, тут же нашла способ убедить. Она вместе с Ваней пришла к Марии Сергеевне и буквально засыпала ее вопросами, рассказами о Петре Ивановиче, о «Небесной слезе». В итоге Мария Сергеевна сдалась.

— Ладно, — вздохнула она. — Я попробую с ним связаться. Но вы должны подготовиться. Все должно быть чисто, насколько это возможно. И Петр Иванович должен быть согласен.

Согласие Петра Ивановича, как оказалось, получить было не так уж трудно. Он уже настолько привык к детям, к их болтовне, к их помощи, что стал считать их своей маленькой армией. Когда Лиза осторожно спросила его про эколога, он сначала засомневался.

— Эколог? Зачем? Кому оно надо?

— Петр Иванович! — Лиза хлопнула в ладоши. — Он же скажет всем, что ваш сад особенный! Что его нельзя ломать! Это наш шанс!

— Шанс… — пробормотал старик. — Не знаю, Лиза. Сколько я таких шансов видел, и все прахом шло.

— Ну, пожалуйста! Ну, хоть попробуем! — Лиза начала прыгать вокруг него, и он не выдержал.

— Ладно, ладно! Угомонись! Пусть приходит ваш эколог. Только пусть не мешает. Мне тут еще эти розы подвязать надо, а вы все своими разговорами отвлекаете.

Через неделю Игорь Николаевич, тот самый эколог, приехал. Это был высокий, худой мужчина с умными, проницательными глазами. Он прошел в сад, и я видела, как Петр Иванович, несмотря на все свои заявления, заметно волнуется.

— Здравствуйте, Петр Иванович, — эколог протянул ему руку. — Мария Сергеевна очень много рассказывала про ваш сад. И про уникальные виды.

— Да что там рассказывать, — буркнул Петр Иванович. — Развалины одни.

— Позвольте мне судить, — спокойно ответил эколог. — Я хотел бы осмотреть. Особенно меня интересует «Небесная слеза», о которой говорила Лиза.

И он принялся за работу. Ходил по саду, приседал, осматривал растения, делал записи. Лиза, Ваня и Соня ходили за ним хвостиком, пытаясь предугадать его реакции. Петр Иванович тоже следовал за ним, поначалу с недоверием, потом с нарастающим интересом, а в конце — с почти детской надеждой. Эколог задавал много вопросов о происхождении растений, о том, как за ними ухаживали. Петр Иванович отвечал подробно, вспоминая детали, о которых, казалось, забыл напрочь.

— Вот, смотрите, Игорь Николаевич, — Петр Иванович указал на маленький, едва заметный росток. — Это «Огненная лилия». Я ее много лет назад из экспедиции привез. Думал, не выжила. А она, видите, пробилась.

Игорь Николаевич внимательно осмотрел росток. Его лицо стало серьезным.

— Петр Иванович, — сказал он, выпрямляясь. — Вы не просто садовник. Вы хранитель сокровищ. Здесь, в вашем саду, есть как минимум пять видов, которые считаются исчезнувшими в нашей полосе. И еще три, которые крайне редки. А ваша «Небесная слеза»… Это вообще сенсация. Я не верил, что ее можно увидеть за пределами высокогорных районов.

Петр Иванович молчал. Его лицо выражало смесь шока, облегчения и какой-то невероятной, почти забытой радости.

— Это значит, что… что сад можно спасти? — прошептала Лиза.

— Это значит, что сад ОБЯЗАН быть спасен, — твердо произнес эколог. — Более того, его необходимо признать охраняемой природной территорией. Я сделаю все возможное. Подготовлю отчеты, свяжусь с нужными инстанциями. Но нам нужна поддержка общественности. Чем больше людей узнает об этом, тем лучше.

И вот тогда родилась идея «Фестиваля цветов».

Обсуждение фестиваля было бурным. Мария Сергеевна взяла на себя организационные вопросы в школе. Наташа, мама Вани, и другие соседки, которых Лиза с Ваней успели заразить своим энтузиазмом, взялись за распространение информации. Я тоже помогала, чем могла.

— Надо сделать плакаты! — предложила Лиза. — И объявления! Чтобы все-все узнали!

— А что будем показывать? — спросил Ваня. — У нас же пока не очень много цветов.

— Мы покажем те, что есть! И расскажем их истории! — тут же ответила Лиза. — Петр Иванович расскажет! А мы будем ему помогать!

Мария Сергеевна подошла к нам, поправляя очки.

— Дети, это все прекрасно. Но нам нужно что-то более серьезное. Игорь Николаевич предложил собрать средства для ухода за садом, пока не будет официального статуса. И нам нужно привлечь прессу. Без этого будет сложно.

— Пресса? — Ваня выпучил глаза. — Это как по телевизору, что ли?

— Именно, Ваня. Или в газетах. Это привлечет внимание. И власти не смогут просто так закрыть на нас глаза, — Мария Сергеевна была настроена очень решительно.

Петр Иванович, который слушал все это, сидя на старой скамейке, вдруг поднялся.

— Значит, фестиваль, говорите? — его голос звучал по-новому. Уверенно. — Ну что ж. Если так, то сад должен выглядеть достойно. Лиза, Ваня, Соня! Идите сюда! Расскажу вам, как правильно оформлять клумбы. И как эти вот, — он махнул рукой на еще полузасохшие кусты, — как их довести до ума к фестивалю.

И он начал давать указания. Оживший, вдохновленный. Дети радостно бегали, выполняя его поручения. За несколько недель сад преобразился. Конечно, не вернул былой славы, но уже не был заброшенным. На расчищенных клумбах появились новые посадки. Те немногие, что сохранились, начали цвести с новой силой. И, конечно, «Небесная слеза» была в центре внимания, ее бережно огородили, чтобы никто не повредил.

Наконец, наступил день фестиваля. Я видела, как Петр Иванович волнуется. Он надел свою лучшую красную рубашку, отглаженную Лизой. Его волосы были аккуратно причесаны. Он стоял у входа в сад, такой важный, но в то же время такой трогательный.

— Петр Иванович, — Лиза подбежала к нему, поправляя бантик. — Не волнуйтесь! Все будет хорошо!

— Да я-то что, — буркнул он, но я видела, как он улыбается. — Я просто не привык к такому шуму. Думал, придут три калеки, а тут…

А тут была целая толпа. Пришли соседи, родители, школьники, учителя. Приехали журналисты с телекамерами. Пришли даже несколько чиновников, явно присматривающиеся к ситуации. Сад гудел, как улей.

Лиза, Ваня и Соня, вместе с другими детьми, проводили экскурсии, рассказывая о каждом цветке, о каждом кустике, о том, как они спасали сад, повторяя слова Петра Ивановича. Сам Петр Иванович отвечал на вопросы журналистов, его голос звучал все увереннее, все горделивее.

— Петр Иванович, скажите, пожалуйста, — спросила молодая журналистка, — Что для вас значит этот сад?

— Это… это моя жизнь, девочка, — он глубоко вздохнул. — Это память. Это надежда. Это… это мой дом.

Игорь Николаевич, эколог, выступил перед собравшимися. Он говорил о важности сохранения биоразнообразия, о том, что сад Петра Ивановича — это уникальный зеленый уголок, который необходимо сохранить для будущих поколений. Его слова были подкреплены научными данными, фотографиями.

— В этом саду, — говорил он, — мы обнаружили несколько видов растений, которые занесены в Красную книгу региона. А «Небесная слеза» — это настоящая находка. Ее сохранение — это вопрос не только частного владения, но и общенационального достояния. Городские власти обязаны пересмотреть свои планы.

Атмосфера на фестивале была невероятной. Люди жертвовали деньги в ящички, которые держали дети. Подписывали петиции. Обменивались контактами. Один из чиновников, тот самый, что приходил к Петру Ивановичу, стоял в стороне, явно нервничая, когда камеры были направлены в его сторону.

После фестиваля события развивались стремительно. Под давлением общественности, многочисленных статей в газетах и сюжетов на телевидении, городские власти были вынуждены отступить. Это было не просто решение, это была целая битва, я вам скажу. Несколько недель шли горячие обсуждения. Были встречи, круглые столы. Но в итоге здравый смысл и общественное мнение взяли верх.

Я помню, как Лиза прибежала домой, едва успев снять рюкзак. Ее глаза были полны слез, но это были слезы радости.

— Мама! Мама! Они отменили! Отменили торговый центр! Сад спасли! Сад Петра Ивановича спасли!

Я обняла ее крепко-крепко. Это было невероятное чувство — чувство справедливости. А потом, через пару дней, пришла еще одна новость. Сад Петра Ивановича получил статус охраняемого природного объекта. Это означало, что его нельзя будет снести, а государство будет выделять средства на его поддержание и развитие. Это была настоящая победа.

Я пошла к Петру Ивановичу, чтобы поздравить его лично. Он сидел на крыльце, окруженный детьми. Они что-то обсуждали, Петр Иванович улыбался, рассказывал им что-то про семена.

— Петр Иванович, — сказала я, подходя. — Поздравляю вас! Это такая победа!

— Да, — он кивнул. — Победа. Дети вот говорят, что теперь надо восстанавливать все по-настоящему. Все редкие виды, которые здесь росли. Составить каталог. И мне, знаете ли, захотелось. Очень захотелось.

Он посмотрел на Лизу. А та сидела, раскрыв рот, внимательно слушая каждое его слово.

— Я ей уже передаю свои знания, — сказал он, глядя на меня. — Она способная девочка. Очень способная. Может, со временем и сама станет настоящим садовником. Хранителем. Это ведь не только про цветы. Это про жизнь.

С тех пор прошло несколько месяцев. Сад Петра Ивановича цветет. Не так пышно, как, наверное, когда-то, но с каждым днем он становится все краше. И он уже не одинокий старик. У него есть Лиза, Ваня, Соня, и все те дети, которые продолжают приходить к нему, чтобы учиться и помогать. У него есть соседи, которые теперь смотрят на него с уважением и благодарностью. Он стал для них живой легендой.

А его сердце? Его сердце, которое так долго было заперто в горе и одиночестве, наконец, расцвело. Расцвело, как самая прекрасная «Небесная слеза» под лучами летнего солнца. И я точно знаю, что это только начало его новой, удивительной жизни.