Меня до сих пор передергивает, когда я слышу отдаленный звук дрели. Просто легкое эхо откуда-то из глубины района, а у меня уже пульс учащается, понимаешь? Прошло уже три года с тех пор, как все это закончилось, а я до сих пор помню каждую мелочь, каждый удар по нервам, каждую бессонную ночь. Мне тогда, когда все это началось, было тридцать два, и я думала, что сойду с ума от этих звуков. Это был настоящий ад, который длился целых пять лет, с того самого дня, как они переехали в квартиру прямо надо мной.

— Ань, ты чего такая бледная? — Лена заглянула ко мне в чашку с еще не остывшим чаем, который я даже не притронулась. Мы сидели на моей кухне, а я, кажется, даже не дышала.

— Да соседи эти, — выдохнула я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Опять! С восьми утра, Лен. С ВОСЬМИ. И это не просто какой-то там случайный стук, это перфоратор! Каждый день! КАЖДЫЙ БОЖИЙ ДЕНЬ! Мне кажется, у них там уже сквозная дыра в потолке, над моей головой.

— Ань, ну как так, — Лена покачала головой, отставляя свою чашку с громким стуком, от которого я, кажется, даже подпрыгнула. — Неужели ты ничего не можешь сделать? Ну, сколько можно это терпеть? Три года уже, да? Ну, там, участковый? Звонила? Управляющая компания? Писала им?

— Я уже все перепробовала, Лен, — я откинулась на спинку стула, чувствуя, как вся моя спина просто деревенеет от напряжения. — Абсолютно все. Вот честно, Лена. Я уже не знаю, зачем я вообще покупала эту квартиру. Зачем? Чтобы жить как на стройке? Мне кажется, лучше бы я всю жизнь по съемным квартирам скиталась, там хоть не было такого ада, как здесь.

— Ну это же дикость! У тебя же, насколько я помню, ипотека? Ты за нее платишь, чтобы вот так страдать? Чтобы твоя квартира превратилась в филиал ада?

— Именно! Плачу, чтобы слушать, как чужие дети скачут, как будто у них там слоны бегают. Чтобы слушать, как их муж сверлит что-то новое каждый божий день. Мне кажется, они там уже сквозные дыры в потолке проделали. Что они там вешают? Бронежилеты? Или коллекцию молотков?

— И что, они совсем не реагируют на твои просьбы? Ну хоть раз что-то человеческое сказали?

— А вот это, Лен, самое обидное. Они вообще не реагируют. Они делают вид, что это абсолютно нормально. Или что это не они шумят. Или что это я сумасшедшая, которая просто к ним придирается.

— Расскажи, как ты к ним ходила. Что ты им говорила, что они отвечали? Мне кажется, я бы уже давно там скандал устроила, с битьем посуды и вызовом всех на свете.

— Сначала я к ним ходила вежливо. Очень вежливо. Понимаешь? Вот как нормальный, воспитанный человек. Когда они только-только въехали, ну, года три назад, когда мне было тридцать два, я еще верила в добро и взаимопонимание.

— И что?

— Поднимаюсь я к ним. Стучу. Открывает такой мужик здоровенный. Ну, такой, типичный дядька. В спортивном костюме, глаза пустые, будто стена. Дверь приоткрыл, стоит. Я ему: «Здравствуйте, меня Анна зовут, я снизу живу. У вас там так шумно, может, вы потише как-то?»

— И что он?

— Он такой, стоит, смотрит на меня как на пустое место. «Ну, мы ремонт делаем, — говорит, как будто это что-то объясняет. — Не жить же нам в коробке. С чего вы вообще взяли, что шумно?» С таким видом, будто я сама виновата, что его ремонт мне мешает.

— Да ты что! Вот наглец!

— Ага! Типа, я глухая, а он нежный, весь в белых перчатках. Потом я стала пожестче. Ну, не сразу, конечно. Сначала я пошла по официальным каналам. Письма писала в управляющую компанию, жалобы отправляла. Те присылают отписки, как под копирку.

— И что там было в отписках?

— «Уважаемая Анна Сергеевна, по Вашему обращению проведена беседа с жильцами квартиры номер такой-то. Нарушений правил проживания не выявлено. Просим отнестись с пониманием». Какие, к черту, не выявлены, если у меня люстра вибрирует, а штукатурка сыпется? Какие «отнестись с пониманием», если у меня уже нервный тик начинается?

— Ужас какой-то! И никто не мог тебе помочь?

— Никто! Через полгода после их заселения, когда шум уже стал просто фоном моей жизни, я опять к ним пошла. Приготовила целую речь, Лена. Вот прямо в голове репетировала. «Понимаете, — говорю, — у меня уже нервы сдают. Сверление, крики детей, которые носятся как табун лошадей, громкая музыка по выходным до часу ночи. Это уже невыносимо! Я же человек, мне тоже нужно отдыхать!»

— И что на этот раз?

— На этот раз вышла его жена. Такая, вся из себя. С маникюром, в халатике шелковом, будто только что из спа-салона. И такая надменная улыбочка. «А вы что хотели? — говорит. — Мы что, должны на цыпочках ходить? У нас дети, они играют. Ремонт, да, потому что мы хотим жить комфортно. А музыку мы слушаем, когда нам хочется. Не нравится — переезжайте!»

— Да ты что! Вот наглость! Это просто невообразимо!

— Я тогда чуть не взорвалась, Лена. Вот просто физически почувствовала, как внутри все кипит. Пробурчала что-то вроде «так не делается» и ушла. Руки тряслись, Лен. Реально тряслись, как осиновый лист. От бессилия и злости.

— Надо было вызвать полицию. Написать заявление. Пусть бы разбирались!

— Вызывала! Несколько раз! Они приезжают, стучат им в дверь. А этим хоть бы что. Не открывают. Стоят минут десять, потом разворачиваются и уезжают. Говорят: «Нарушений не зафиксировано, тишина». А пока они едут, эти на время притихнут, а как только уехали — опять. Просто издевательство. Чистое, незамутненное издевательство!

— И вот так три года, до того, как ты начала что-то делать, ты просто мучилась?

— Три года чистого ада, Лен. Три года. Я постоянно была в напряжении. Не могла расслабиться дома. Моя крепость, моя тихая гавань превратилась в пыточную камеру. Я просто перестала чувствовать себя в безопасности в собственном доме.

— Так что изменилось? Почему ты теперь говоришь, что проучила их? — Лена посмотрела на меня с таким интересом, что мне даже стало немного неловко.

— Изменилось, — я усмехнулась, вспоминая тот день. — Через три года после их заселения, когда мне было уже тридцать два, они окончательно перешли все границы. Это была суббота. Семь утра. Я еще спала. И они начали сверлить. ПРЯМО НАД МОЕЙ СПАЛЬНЕЙ! Перфоратор. В субботу. В СЕМЬ. УТРА. Я подумала, что это уже не просто шум, это объявление войны.

— Кошмар! Да это просто терроризм какой-то!

— Я тогда сидела на кухне, пила свой уже остывший кофе, и у меня просто щелкнуло. Все. Хватит. Я больше не буду жертвой. Я подумала: «Хорошо, раз вы так, то и я так. За каждый свой удар по нервам, за каждое сверло — получите сполна». Только не так, как они. Не банальным шумом. А по-своему. Хитро.

— Что ты придумала? Я вся в нетерпении!

— Я вспомнила, что они, по моим наблюдениям, спят до обеда по выходным. И вечерами рано ложатся. И дети у них тихие днём, когда спят, знаешь, тихий час. Мои личные наблюдения, понимаешь? Идеальное время для мести. Я стала настоящим разведчиком, наблюдая за их графиком.

— Ты стала им шуметь в ответ? Ну, там, врубила свою музыку?

— Не совсем. Обычный шум — это их уровень. Это слишком просто и неэффективно. Я решила действовать тонко, но настойчиво. У меня же остался старый, мощный музыкальный центр. Помнишь, тот, что мы с тобой на дискотеки брали, в институте? С колонками побольше, да?

— О да! Помню! Он такой басовитый был, что уши закладывало! Наша гордость!

— Вот именно. Я его достала из кладовки. Отряхнула. А потом купила виброколонку. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, что это?

— Это такая штука, которую приклеиваешь к поверхности, и она передает звук вибрацией. А поверхность уже сама становится источником звука. Понимаешь? Я приклеила ее к потолку в спальне, прямо над их гостиной. А к ней подключила этот центр. И выбрала… классику.

— Классику? Ты что, издеваешься, Ань? Какая классика?

— Нет! Никаких издевательств. Я решила, что месть должна быть изощренной. Бах. Моцарт. Бетховен. Но не просто так, а с толком. Я выбирала самые громкие, самые динамичные произведения. Знаешь, где оркестр на пике? Фортиссимо! Где барабаны гремят, трубы трубят, все инструменты на максимальной мощности! И звук от виброколонки через потолок идеально передается. Будто у них прямо в голове играет. Да еще и с басами!

— Это же гениально! Вот это ты придумала! И когда ты включала?

— А вот тут самое интересное. Я не давала им привыкнуть. Я же тщательно изучила их распорядок дня. Сегодня в семь утра — «Полет валькирий» Вагнера. Чтобы они проснулись бодрыми и полными сил. Завтра в два часа дня, когда их дети спят, а взрослые отдыхают после обеда, — «Реквием» Моцарта. Очень драматично, знаешь ли. Послезавтра в десять вечера — симфония Бетховена, самый ее эмоциональный пик. Каждый день разное время, каждый день разная мелодия, разная громкость. Главное — в их самые «тихие» часы.

— Это же нужно было следить за ними постоянно! Ну, как ты узнавала их график?

— Я и следила! Выведала их распорядок дня. Когда уходят, когда приходят, когда дети гуляют, когда они спят. Все. Как настоящий разведчик, который готовится к спецоперации. Включала, таймер ставила на несколько часов и уходила на работу или гулять. Пусть наслаждаются моей любовью к искусству!

— И что, они не приходили к тебе? Не стучали? Я бы, на их месте, уже с ума сошла от такой «музыки».

— Еще как приходили! Через неделю первый раз. Громкий стук в дверь, будто молотят чем-то тяжелым. Открываю. Стоит этот мужик, красный весь, глаза навыкате, чуть ли не дым из ушей. Выглядит так, будто он сам с перфоратором проснулся.

— Что, музыка у тебя играет? — рявкнул он, почти задыхаясь от злости. — Выключи сейчас же! У меня башка раскалывается!

— У меня? — я сделала такие невинные глаза, вот прямо как в детстве, когда я разбила мамину любимую вазу. — Нет. У меня тихо. Это у вас, наверное, где-то играет. Может, у вас слуховые галлюцинации? Или это же классика, что вы. Для души. Для развития. Это полезно!

— Какая, к черту, классика! У меня голова раскалывается, а вы мне тут про душу! Это вы мне мстите, да?!

— Ну, это ваши проблемы, милый человек. Я у себя дома, у меня тихо, я наслаждаюсь культурной программой. — И захлопнула дверь прямо у него перед носом. Слышала, как он там что-то прорычал. Ощущение было… непередаваемое.

— О боже, Аня, ты героиня! Это просто надо было видеть!

— Подожди, это только начало. Через пару дней — опять стук. На этот раз жена. Вся такая бледная, помятая, без привычного лоска.

— Анна, прекратите это издевательство! — начала она почти плача. — Мы же понимаем, что это вы! Вы нам спать не даете! Мы уже не знаем, что делать! Это ваша месть за шум, да?

— Я? — я развела руками, снова демонстрируя невинность. — Откуда вы знаете? Может, это кто-то другой? Может, у вас проблемы с проводкой? Или, может, со слухом что-то не так? — И опять натянула на лицо самую милую улыбочку. — Я ничего не слышу, кроме прекрасной музыки. У меня тихо и культурно. Попробуйте сами послушать, это успокаивает нервы!

— Они были в бешенстве, да? Прямо рвали и метали?

— В ярости! Я слышала, как он орал у себя дома. Там такой грохот был, будто они мебель ломают. И как она пыталась его успокоить. Он даже один раз мне по батарее стучал, причем так злобно, что я подумала, что труба сейчас лопнет. Я тогда подумала: «Ага, значит, дошло. Значит, не выдерживаете? Наконец-то вы на моей шкуре почувствовали, что это такое!»

— И ты продолжала? Не испугалась?

— Продолжала! С еще большим азартом, Лена! Я чувствовала, как восстанавливаю справедливость. Каждое утро, когда я включала эту чертову виброколонку, я представляла, как они там, наверху, сходят с ума. За каждый свой испорченный завтрак, за каждый свой нервный срыв. За каждую мою бессонную ночь. Это было так… сладко.

— А соседи вокруг? Ну, другие? Никто не жаловался на твою музыку?

— Нет! Вот в чем гениальность! Виброколонка направлена прямо вверх. Никто ничего не слышал, кроме них. Ну, может, легкую вибрацию в стенах, но так, чтобы было невыносимо, это только у них. Это был мой идеальный, абсолютно законный и никем, кроме них, не ощущаемый план.

— Сколько это все длилось? Ты же сказала, что три года мучилась до этого. А сколько ты им мстила?

— Почти два года. Два долгих, но таких осмысленных года! Когда мне уже было тридцать четыре, я заметила, что они стали реже шуметь. Потом совсем перестали. Я ждала. Думала, что-то задумали, какую-то ответную пакость. А потом как-то утром я увидела, как они выносят вещи. Не просто так, а с грузовиком, с грузчиками. Все серьезно.

— Что, съезжают? Неужели? Правда?

— Именно! Я тогда чуть не подпрыгнула от радости, но сдержалась. Выхожу я, значит, из квартиры, а они там грузят последнюю коробку. Мужик этот, смотрю, похудел, какой-то серый стал, изможденный. Жена тоже нервная, еле на ногах держится. Проходят мимо меня, даже не здороваются. Глаза отводят, будто я призрак или какая-то ведьма.

— И ты что? Промолчала?

— А я им такая, с самой невинной улыбкой: «О, вы куда-то собрались? Ремонт закончился? Или вы решили отдохнуть от суеты?»

— И что они?

— Мужик меня так ненавидяще посмотрел. Таким взглядом, что если бы он мог, испепелил бы меня. А жена прошипела сквозь зубы: «Мы переезжаем, Анна. В тихий район. Подальше от… таких соседей». Она даже не договорила, но я поняла. Подальше от меня! От моей Баховской мести!

— Какой триумф! Я бы закатила вечеринку в честь этого!

— Я тогда стояла и смотрела, как их грузовик отъезжает. И впервые за пять лет почувствовала такое спокойствие. Такая тишина наступила! Мне показалось, что я даже слышу, как где-то далеко птицы поют. Это было невероятное ощущение, Лена. Ощущение полной, абсолютной свободы и победы.

— И что теперь? Как тебе живется?

— Теперь, Лен, я живу в тишине. Настоящей, драгоценной тишине. Сверху новые соседи — молодая пара, тихие, вежливые. Иногда слышно, как ребенок плачет, но это нормальный, живой шум. Не дрель по нервам, не грохот слонов, а просто жизнь. Мне тогда было тридцать четыре, когда они съехали. А сейчас мне тридцать пять. И я поняла, что покой бесценен. Иногда за него приходится бороться очень необычными, но эффективными методами.

— Ты им отомстила. Красиво отомстила. И очень умно.

— Я просто научила их быть вежливыми. Надеюсь, они на новом месте усвоят урок и не будут мешать другим. А я… я теперь знаю, что могу за себя постоять. И что виброколонка с Бахом или Моцартом — это очень мощное, очень убедительное оружие. Главное — правильно выбрать репертуар и время.