Ключ в замке повернулся с привычным скрежетом, и Надежда замерла на пороге, стараясь перевести дыхание. В прихожей пахло застарелым валидолом, сыростью непроветренной шерсти и остывшим супом. На часах было без десяти восемь. Она задержалась всего на сорок минут, потому что после закрытия библиотеки директор собирала отдел редких фондов: город выделил грант на оцифровку архивов, и Надежде наконец предложили возглавить проект. Настоящая научная работа, надбавка к окладу, командировка в областной центр на стажировку — все то, о чем она даже мечтать перестала за последние пять лет.
Дверь из дальней комнаты распахнулась с глухим стуком о плинтус.
— Приползла? — Иван Петрович стоял в коридоре, опираясь обеими руками на узловатую трость. Фланелевая рубашка была застегнута криво, седые брови сдвинуты к переносице, а губы подрагивали мелкой, тщательно выверенной судорогой. — А я тут лежу, жду. Давление за двести, в глазах чернота. Телефон звонит, звонит, а ей дела нет. Главное — книжки свои перекладывать. Мать бы тебя увидела сейчас, в гробу бы перевернулась.
— Папа, телефон лежал в сумке на беззвучном, у нас было производственное совещание, — тихо ответила Надежда, снимая пальто и вешая его на скрипнувший деревянный рожок. Руки после улицы еще не согрелись, пальцы плохо слушались пуговиц. — Я предупреждала с утра, что задержусь. Обед в холодильнике, на средней полке. Разогреть нужно было только.
— Разогреть! — старик тяжело стукнул тростью в дощатый пол. — Слышите, люди добрые, разогреть! У меня колени отнялись в четыре часа, до кухни не дойти, а она про плиту толкует. Сердца у тебя нет, Надька. Сухое бревно, а не дочь. Вся в породу материнскую, лишь бы из дома сбежать.
Надежда молча прошла мимо него в кухню, чувствуя знакомую тупую тяжесть между лопатками. Этот сценарий повторялся почти каждый вечер. Если она приходила ровно в шесть пятнадцать — отец молча отворачивался к стене и стонал, отказываясь от ужина. Если задерживалась хоть на десять минут — начинался шторм с поминанием покойной матери, неблагодарности и неизбежной скорой смерти на кафеле прихожей.
На столе стояла остывшая кружка с недопитым чаем. Рядом темнела тарелка с подсохшей гречкой, к которой никто не прикоснулся. Надежда поставила чайник на конфорку, чиркнула спичкой и прижала ладонь к теплому боку металлического корпуса.
Ей было пятьдесят два года. Двадцать из них прошли в этой двухкомнатной «хрущевке» на окраине района. Сначала угасала мама — долгие шесть лет после второго инсульта, с пролежнями, перестиланием белья и дежурствами по ночам. Потом отец объявил, что одному ему не выжить, ноги отказывают, сердце трепещет, и Надежда, тогда еще сорокапятилетняя, с несостоявшейся личной жизнью и привычкой быть нужной, осталась. Мужчины в ее жизни исчезли незаметно: мало кто готов был встречаться короткими перебежками между вечерним измерением давления и утренним походом в аптеку.
Иван Петрович медленно, шаркая войлочными тапками, ввалился в кухню и опустился на табурет у окна.
— Таблетки давай, — буркнул он, глядя в темное стекло. — Белые, длинные. И капли от сердца.
— Сейчас, папа. Давление сначала смерим.
— Нечего мерить, и так чую, что помираю. Ты вот проект свой возьмешь, уедешь в командировку, а меня куда? На помойку выставишь? Соседям на потеху?
Надежда замерла у шкафчика с медикаментами.
— Я тебе еще ничего не говорила про командировку.
— А мне и говорить не надо! — торжествующе вскинулся отец. — Марья Семеновна из тридцать второй видела тебя на прошлой неделе у остановки, ты с какой-то женщиной стояла, бумажками махала. Да и в библиотеке вашей секретов нет, племянница Марьи туда методистом ходит. Все знаю. Мечтаешь сбагрить немощного старика, карьеристка на старости лет.
— Папа, мне пятьдесят два года. Какая карьеристка? Это просто работа. Дополнительные деньги, между прочим. На твои лекарства уходит больше половины моей зарплаты.
— Пенсию мою считаешь? — прищурился Иван Петрович. — Вот она, благодарность. Я вас с матерью на заводе тридцать лет кормил, легкие в литейке оставил, а ты мне копейку попрекаешь. Подай капли и отойди, видеть тебя тошно.
Надежда достала тонометр. Манжета мягко охватила сухое стариковское плечо. Прибор зажужжал, накачивая воздух. Цифры на электронном табло высветились четко: сто тридцать пять на восемьдесят пять. Нормальное давление для мужчины его лет. Пульс семьдесят два.
Она молча спустила воздух и убрала тонометр в футляр.
— Ну что там? — подозрительно спросил отец.
— Нормально все. Таблетку я тебе дам, чай сейчас заварится.
Иван Петрович поморщился, словно разочарованный хорошими показателями, отвернулся к батарее и замолчал, демонстративно тяжело вздыхая через нос.
Ночью Надежда долго не могла уснуть. Диван в проходной комнате скрипел на каждую смену позы. За стеной монотонно бормотал телевизор: отец никогда не выключал его до трех часов, утверждая, что в тишине у него «начинает гудеть в затылке». Просить сделать потише было бесполезно — следовал немедленный ответ о старческой глухоте и бессердечии молодых.
Она лежала, глядя на полоску света из коридора, и думала о завтрашнем дне. Завтра нужно было дать окончательный ответ директору. Либо Надежда подписывает согласие и берет руководство отделом, либо ставку отдают молодой выпускнице института культуры, а Надежда остается на выдаче абонемента до самой пенсии — проверять формуляры и стирать пыль со справочников за двадцать семь тысяч в месяц.
Утром Иван Петрович спал крепко, разметав по подушке редкие седые пряди. Надежда тихо оделась, оставила на кухонном столе таблетницу с разложенными по часам капсулами, записку с напоминанием о супе и вышла в холодный ноябрьский туман.
В библиотеке пахло старой бумагой, типографской краской и сырыми зонтами. В девять утра директор, Вера Сергеевна, вызвала ее в кабинет.
— Надя, ну что ты решила? — спросила она, не поднимая глаз от сводной ведомости. — Министерство торопит со списком рабочей группы. Ты специалист по краеведческим фондам номер один в городе. Кому, как не тебе, вести этот оцифровочный цех? Там и оборудование новое придет, и командировка в Самару на пять дней — перенимать опыт архивного сканирования. Ну что ты мнешься?
Надежда опустила глаза на гладкую полированную столешницу.
— Вера Сергеевна, я не смогу поехать в Самару. Отец один не останется. Он не готовит сам, еле ходит по квартире. Вдруг упадет? Газ забудет закрыть?
Директор сняла очки в тонкой оправе и устало посмотрела на подчиненную.
— Надежда Ивановна, ты себя в зеркало давно видела? Тебе пятьдесят два, а выглядишь так, будто тебе за семьдесят перевалило. Лица нет, круги под глазами, плечи опущены. Мы все чьи-то дети. Но ты же положила себя на алтарь. Найми сиделку на эти пять дней, в конце концов. Сложитесь с его пенсии, мы из фонда материальной помощи подкинем немного.
— Он чужих людей на порог не пустит, — глухо сказала Надежда. — Скандал устроит, давление поднимет до криза. Он считает, что уход за родителями — это святая обязанность детей. Если я чужого человека приведу, он скажет, что я его предала.
— Ну и сиди тогда, — с досадой вздохнула директор, пододвигая к себе папку с приказами. — До конца недели даю тебе время подумать. В понедельник отдаю приказ на утверждение. Не согласишься — назначу Катю Соколову. И потом не обижайся, когда она станет заведующей сектора, а ты останешься на подхвате.
День прошел как в полусне. Надежда механически заполняла читательские карточки, искала для школьников повести Распутина и чувствовала, как внутри накатывает липкая, душная безысходность. Она словно застряла в глубокой колее, из которой невозможно выбраться, не переломав себе кости.
Домой она пошла пешком, надеясь хоть немного проветрить голову. Купила в гастрономе творог, свежий хлеб и пачку сливочного масла. Поднялась на третий этаж, прислушалась у двери. Изнутри доносился громкий голос диктора новостей. Значит, проснулся, бодрствует.
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей было непривычно светло: горела люстра на три рожка, которую отец обычно берег из экономии.
— Папа? — позвала Надежда, разуваясь.
Никто не отозвался. Она прошла в большую комнату. Иван Петрович сидел в кресле перед круглым столом, заваленным какими-то бумагами, старыми квитанциями и вырезками из газет. На коленях у него лежала раскрытая деревянная шкатулка, в которой он всю жизнь хранил важные документы: свидетельства о рождении, облигации советских времен, почетные грамоты завода и трудовую книжку.
Услышав шаги, отец дернулся, неловко захлопнул шкатулку и попытался сгрести бумаги в кучу.
— Чего без стука вваливаешься? — раздраженно прикрикнул он, пряча руки под стол. — Напугала старика. Сердце опять заколотилось.
— Папа, я в собственную квартиру вошла, ключом загремела на весь подъезд. Что ты делаешь? Зачем документы достал?
— Не твое дело! Квитанцию за свет искал, перерасчет проверить. Грабят средь бела дня, копейки последние вытягивают. Иди, ужин согрей, голодом меня моришь с утра.
Надежда подошла к столу, собираясь поднять упавшую на пол газету, и взгляд ее упал на плотную брошюру формата А5, которая наполовину высунулась из-под стопки пенсионных выписок. На обложке крупными буквами было напечатано: «Справочник мер социальной поддержки и льгот для граждан пожилого возраста и инвалидов». Внизу значились герб города и название районного комплексного центра социального обслуживания населения.
Внутри брошюры лежал сложенный вчетверо белый казенный бланк с синей круглой печатью.
Отец перехватил ее взгляд и торопливо потянулся сухой рукой, пытаясь накрыть брошюру ладонью.
— Не трогай! Это мои старые записи. Иди на кухню, сказано тебе!
Что-то в его голосе — не привычная сварливость, а резкий, почти испуганный вызов — заставило Надежду остановиться. Она не послушалась. Быстрым, неожиданным для самой себя движением она перехватила край листа и вытянула его из-под отцовской руки.
— Ты что себе позволяешь?! — взревел Иван Петрович, привставая на дрожащих ногах и замахиваясь тростью на уровень стола. — Отдай сюда! Воровка! В отцовских бумагах рыться вздумала?!
Надежда отступила на два шага к серванту и развернула лист. Это было официальное уведомление, датированное октябрем прошлого года. На бланке районного отдела социальной защиты черным по белому значилось решение комиссии по признанию гражданина нуждающимся в социальном обслуживании.
Она пробежала глазами строки, не веря тому, что читает.
«Уведомляем, что гражданину Борисову Ивану Петровичу, 1946 года рождения, по результатам медико-социальной оценки индивидуальной потребности установлена третья группа ухода (полная утрата способности к самообслуживанию не подтверждена, частичная утрата функций передвижения). Назначена бесплатная государственная социальная услуга: надомное патронажное обслуживание (визиты социального работника 4 раза в неделю: покупка продуктов и медикаментов, влажная уборка, помощь в приготовлении пищи, санитарно-гигиенические процедуры, сопровождение в поликлинику)…»
А ниже, под официальным заключением, стояла размашистая резолюция, написанная знакомым корявым почерком отца:
«От предоставления социального работника и патронажной помощи категорически отказываюсь. В постороннем уходе не нуждаюсь, ежедневное круглосуточное обслуживание в полном объеме гарантирует и осуществляет совместно проживающая дочь Борисова Надежда Ивановна. Заявления на предоставление услуг аннулировать».
Дата. Подпись: И. П. Борисов.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только стрекотанием настенных часов в виде дубового листа.
Надежда медленно подняла глаза на отца. Иван Петрович опустился обратно в кресло. Лицо его потемнело, но взгляда он не отвел. Глаза старика сузились, в них не было раскаяния — только глухое, упрямое бешенство пойманного с поличным собственника.
— Что это, папа? — голос Надежды прозвучал удивительно тихо, почти шепотом.
— Бумага, — огрызнулся он, дернув подбородком. — Государственная макулатура. Чего уставилась, будто привидение увидела?
— Тебе выделили бесплатного социального работника? Еще год назад? Четыре раза в неделю?
— Никто мне ничего не выделял! — крикнул он, стукнув кулаком по подлокотнику. — Приперлась девка из собеса, с блокнотиком. Ходит, вынюхивает, сколько у меня ковров, какая мебель. Чужой человек в доме! Чтобы она по моим шкафам шарила? Суп мне из помоев варила? Я сказал: пошла вон! У меня дочь есть! Ты обязана за мной ходить, а не чужие бабы за казенный кошт!
— Я обязана? — Надежда почувствовала, как к горлу подступает горькая, удушливая волна. — Папа, я пять лет никуда не могу выйти дальше магазина у дома. Я бросила курсы английского, я отказалась от путевки в санаторий, когда у меня спину заклинило. Я каждый день бегу с работы сломя голову, потому что ты звонишь и говоришь, что умираешь от жажды! А ты пошел в собес, оформил льготу, а потом тайком написал отказ, чтобы привязать меня к своей кровати?!
— А для чего тебя мать рожала?! — яростно перебил ее Иван Петрович. Лицо его налилось багровым румянцем, жилы на шее вздулись. — Для чего мы тебя растили, в институт пихали, копейки считали? Чтобы ты на старости лет меня чужим теткам сбагрила? Государству подарила? Долг у тебя есть перед родителями, слышишь ты?! Святой дочерний долг! Никакая чужая девка мне ноги мыть не будет, пока у меня родная дочь жива и здорова!
— Ты мог сказать мне, — сказала Надежда, глядя на лист с синей печатью. — Ты мог просто показать эту бумагу. Человек приходил бы днем, готовил тебе, приносил хлеб, мерил давление. Я бы спокойно работала. Я могла бы поехать на стажировку. У меня была бы жизнь, папа!
— Какая у тебя жизнь в пятьдесят лет?! — с жестокой, беспощадной прямотой бросил старик. — Кому ты нужна, кроме меня? Мужика нет, детей не нажила, пустоцвет! Все твои книжки — пыль собачья! Семья — вот что главное. А твоя семья — это я. И ты будешь здесь сидеть, пока я дышу. А если уйдешь — я в милицию заявлю, что ты меня ограбила и бросила умирать без куска хлеба. Соседям расскажу, директрисе твоей позвоню, весь город узнает, какая ты гадина!
Надежда смотрела на него и вдруг впервые в жизни увидела не дряхлого, несчастного отца, которого нужно жалеть и спасать ценой каждой минуты своего дыхания, а расчетливого, сильного своей тиранией человека. Он не был беспомощен. Он был методичен. Он знал закон, он оформил обследование, получил подтверждение льгот, а потом расчетливо перечеркнул государственную помощь, чтобы не выпустить из рук бесплатную, послушную, круглосуточную прислугу.
Она аккуратно сложила казенный лист пополам, убрала его во внутренний карман своей рабочей жилетки и положила справочник на стол.
— Куда взяла?! Положи документ! — закричал Иван Петрович, пытаясь встать. — Это моя бумага!
— Это документ о моем рабстве, папа, — ровно ответила Надежда. — Я его забираю.
Она повернулась и пошла на кухню. Руки не дрожали. Внутри, там, где все эти годы пульсировала виноватая тревога, воцарилась странная, пугающая ясность. Она налила отцу воды, поставила на поднос тарелку с супом, отнесла в комнату и поставила на столик рядом с его креслом.
— Ешь. Я пошла спать.
— Я не буду это жрать! — крикнул он ей в спину. — Отравить меня хочешь?! Я всю ночь орать буду, пусть люди слышат!
Надежда закрыла дверь в свою комнату, повернула задвижку и села на диван. Впервые за много лет она не прислушивалась к шорохам за перегородкой. Крики отца, стук трости, угрозы — все это словно доносилось из-под толщи мутной воды. Она достала телефон, открыла сайт объявлений и набрала в строке поиска: «Аренда комнат, район библиотеки».
Утром она проснулась в семь. Отец демонстративно лежал в кровати, отвернувшись к стене, не отвечая на ее слова. На столике стояла нетронутая тарелка с супом. Надежда убрала ее, вымыла посуду, положила на кухонный стол три тысячи рублей наличными и записку с номерами экстренных служб.
В девять утра она стояла в дверях районного Управления социальной защиты населения. В кабинете номер четыре пахло казенным теплом, бумажной пылью и недорогим растворимым кофе. За столом сидела строгая женщина лет сорока пяти с бейджем: «Специалист 1 категории Смирнова Ольга Васильевна».
Надежда положила перед ней прошлогоднее уведомление с отцовским отказом.
— Здравствуйте. Я дочь Борисова Ивана Петровича. Скажите, пожалуйста, это решение еще имеет силу?
Специалист взяла бланк, нахмурилась, быстро застучала по клавишам компьютера. Экран осветил ее сосредоточенное лицо.
— Борисов Иван Петрович… Да, есть в единой базе. Октябрь прошлого года. Индивидуальная программа предоставления социальных услуг была сформирована в полном объеме. Но заявитель собственноручно отказался, указав наличие ухаживающего родственника. Дело отправлено в архив.
— Если родственник больше не может осуществлять уход в полном объеме? — прямо спросила Надежда. Голос не дрогнул, хотя сердце колотилось в горле. — Если родственник работает полный день и по состоянию здоровья не может нести круглосуточную нагрузку?
Ольга Васильевна внимательно посмотрела на Надежду поверх очков, скользнула взглядом по ее бледному лицу, по темным кругам под глазами, и выражение ее лица неуловимо смягчилось.
— Вы имеете полное право подать заявление на возобновление действия программы. По закону совершеннолетние дети обязаны заботиться о нетрудоспособных родителях, но эта обязанность не означает принудительного лишения трудоспособности самого ребенка. Государственная система патронажа как раз и создана для того, чтобы поддерживать семьи, а не разрушать их.
— Отец будет категорически против, — предупредила Надежда. — Он устроит скандал, откажется подписывать бумаги.
— Мы с этим сталкиваемся регулярно, — спокойно ответила соцработник. — Пожилые люди часто проявляют гиперопеку наоборот, требуют присутствия именно родственников из страха одиночества или привычки манипулировать. Но если комиссия уже признала его нуждающимся в частичном постороннем уходе, услуга положена ему по федеральному законодательству. Вы можете выступить заявителем от его имени как член семьи, либо мы направим выездную бригаду с психологом для повторной оценки ситуации.
— Давайте выездную бригаду. И договор. Я хочу, чтобы патронаж был оформлен официально.
— Хорошо. Заполняйте вот этот бланк. Визиты социального работника: покупка продуктов дважды в неделю, доставка лекарств по льготным рецептам, влажная уборка мест общего пользования один раз в неделю, контроль приема медикаментов, помощь при гигиенических процедурах. Если потребуется приготовление горячей пищи — это входит в расширенный пакет, там небольшая доплата от его пенсии, около полутора тысяч рублей в месяц. Сам базовый пакет по его категории инвалидности и возрасту — полностью бесплатный.
Надежда взяла ручку. Бумага была шершавой. Она заполнила графу за графой: фамилия, имя, паспортные данные, адрес. Когда она ставила подпись внизу страницы, почувствовала, будто разрезает тугой канат, которым была привязана к ножке отцовской кровати все эти бесконечные годы.
— Бригада выедет в четверг, в одиннадцать утра, — сказала специалист, забирая листы. — Желательно ваше присутствие, чтобы сгладить первичный контакт.
— Я буду, — кивнула Надежда. — Спасибо вам.
Выйдя из здания собеса, она не пошла на остановку. Она достала телефон и набрала номер по объявлению, которое нашла ночью. Хозяйка небольшой однокомнатной квартиры на улице Чкалова — в трех остановках от библиотеки и в двадцати минутах ходьбы от отцовского дома — согласилась встретиться через час.
Квартира оказалась чистой, светлой, с выцветшими обоями в мелкий цветочек, стареньким диваном и узким балконом, выходящим на школьный сад. Стоила она ровно столько, сколько Надежде обещали доплачивать за руководство проектом оцифровки.
— Я беру, — сказала Надежда хозяйке, не торгуясь. — С субботы.
Она отдала залог, спрятала связку ключей в сумку и пошла на работу. Впервые за много месяцев она шла медленно, разглядывая мокрые витрины, желтеющие березы в сквере и людей, спешащих по своим делам. Мир вокруг не рухнул. Небо не раскололось оттого, что она сделала шаг в сторону от отцовской воли.
В библиотеке она зашла прямо к Вере Сергеевне.
— Я согласна, — сказала Надежда с порога. — Я беру проект. И в Самару поеду.
Директор удивленно вскинула брови, потом улыбнулась уголками губ и молча придвинула к себе проект приказа, размашисто поставив на нем резолюцию.
— Вот и умница. Давно пора было очнуться, Надя.
Среда прошла в глухом молчании. Дома Иван Петрович демонстративно не разговаривал с дочерью, ел только хлеб и чай, картинно вздыхал и переключал каналы с максимальной громкостью. Надежда молча готовила, мыла полы и складывала свои книги и зимние вещи в две большие дорожные сумки, пряча их под кровать в своей комнате.
В четверг в одиннадцать утра в дверь позвонили.
Иван Петрович, сидевший на кухне, вздрогнул.
— Кого там принесло? Никого не ждем!
Надежда открыла дверь. На пороге стояли две женщины: Ольга Васильевна из соцзащиты и плотная, круглолицая женщина лет пятидесяти в мягкой шерстяной кофте и удобных ботинках.
— Здравствуйте, Надежда Ивановна. Мы по заявлению. Я — куратор, это Галина Дмитриевна, участковый социальный работник по вашему микрорайону.
— Проходите, пожалуйста, — Надежда посторонилась, пропуская гостей в прихожую.
Из кухни показался Иван Петрович, опираясь на трость. Лицо его побелело от ярости.
— Это еще что за явление?! Кто такие?! Вон отсюда, я милицию вызову! Надя, выстави их вон!
Ольга Васильевна даже бровью не повела. Было видно, что подобные приемы для нее — обычное рабочее утро. Она спокойно достала служебное удостоверение, раскрыла его перед глазами старика и заговорила ровным, доброжелательным, но не допускающим возражений тоном:
— Иван Петрович, добрый день. Государственная социальная служба района. Мы пришли по вопросу возобновления вашего социального обслуживания на дому. В соответствии с Федеральным законом номер четыреста сорок два, вам, как ветерану труда и гражданину с частичной утратой мобильности, предоставлен патронажный работник. Знакомьтесь, Галина Дмитриевна. Она будет навещать вас по вторникам, четвергам, пятницам и воскресеньям.
— Не нужно мне никакого работника! — закричал Иван Петрович, брызгая слюной. — У меня дочь есть! Вон она стоит, кобыла здоровая! Она обязана за мной смотреть!
Галина Дмитриевна шагнула вперед, мягко улыбнулась и неожиданно спокойно, по-домашнему сказала:
— Здравствуйте, Иван Петрович. Дочь ваша работает, налоги платит, государству пользу приносит. А за вами смотреть — это моя работа, мне за нее государство зарплату начисляет. Я на нашем участке уже десять лет работаю. Знаю, что у вас спина пошаливает и давление скачет. Карточки ваши медицинские я в поликлинике сама забирать буду, рецепты на льготные таблетки без очереди выпишу. Чего дочке по очередям пороги обивать? Вы проходите в комнату, присядьте. Ноги-то небось гудят стоять?
Иван Петрович растерялся. Он привык воевать с виноватым молчанием Надежды, привык давить на ее слабость и долг. Перед спокойным, профессиональным напором чужой женщины, которая говорила с ним без страха и без раздражения, его привычная броня дала трещину.
— Ничего у меня не гудит… — буркнул он, но в комнату все-таки поплелся и сел в свое кресло.
Ольга Васильевна разложила на столе бумаги.
— Иван Петрович, отказ, который вы написали в прошлом году, аннулирован на основании заявления совместно проживающего члена семьи об изменении графика занятости. Либо вы подписываете индивидуальный договор на получение бесплатных услуг, либо мы фиксируем отказ, но предупреждаем: в случае экстренной ситуации или ухудшения состояния без надзора материалы передаются в органы опеки для решения вопроса о стационарном размещении в геронтологическом центре.
Слово «геронтологический центр» прозвучало весомо. Старик вскинул глаза, в которых на долю секунды мелькнул настоящий, неподдельный страх.
— В дом престарелых меня сдадите?! Родная дочь родного отца сбывает?!
Надежда подошла и встала рядом с социальным работником.
— Никто тебя никуда не сдает, папа. Ты остаешься в своей квартире. Тебе будут приносить продукты, готовить еду, убирать комнату и вызывать врача. Четыре раза в неделю будет приходить Галина Дмитриевна. А по выходным и по вечерам буду приходить я. Но жить здесь я больше не буду.
Иван Петрович замер. Пальцы его сжались на набалдашнике трости так, что побелели костяшки.
— Что значит… не будешь?
— Я сняла квартиру. В трех остановках отсюда. И я выхожу на новую должность в библиотеке. В понедельник я уезжаю на пять дней на учебу.
— Ты врешь, — прошептал старик, и лицо его скривилось плаксивой гримасой. — Ты не посмеешь. Ты без меня пропадешь, дура! Кто ты такая без меня? Мать тебя проклянет!
— Мама умерла семь лет назад, папа. Хватит говорить от ее имени, — Надежда говорила тихо, но каждое слово падало тяжело и твердо. — Я отдала тебе пять лет своей жизни. Каждую минуту. Я бросила все, потому что думала, что ты без меня умрешь. А ты прятал документы о помощи, чтобы держать меня на поводке. Ты врал мне целый год.
Старик опустил голову. В комнате стало слышно, как Галина Дмитриевна тихо перелистывает страницы договора.
— Иван Петрович, давайте подпишем, — мягко сказала соцработник. — Я вам завтра с утра свежего хлеба занесу, того, с отрубями, из пекарни на углу. И в аптеку загляну, за вашими каплями. А в субботу Надежда Ивановна придет, чай попьете по-семейному. Чего людей мучить и себя изводить? Жизнь-то одна.
Он молчал долго. Тяжело дышал, глядя на свои колени. Потом, не поднимая глаз, выхватил из пальцев Ольги Васильевны ручку и черкнул кривую закорючку в графе «Заказчик».
— Нате. Подавитесь. Все вы одним миром мазаны.
Специалисты ушли через двадцать минут, оставив график дежурств, контактные телефоны и заверенную копию договора. Галина Дмитриевна перед уходом тронула Надежду за плечо:
— Не переживайте. Привыкнет. У меня таких дедушек трое на участке. Сначала волком смотрят, а через месяц уже пирожками угощают и про молодость рассказывают. Главное — вы не сдавайтесь. Себя спасайте.
Надежда вернулась в квартиру. Иван Петрович сидел в той же позе, глядя в пол.
Она прошла в комнату, достала из-под кровати две сумки, надела пальто. Положила на тумбочку в прихожей второй комплект ключей от квартиры — для Галины Дмитриевны.
— Я пойду, папа, — сказала она из коридора.
Старик не шелохнулся. Только когда щелкнул замок первой сумки, он глухо, не оборачиваясь, бросил:
— Я дверь запру на задвижку. Придешь — не пущу.
— Пустишь, папа. У Галины Дмитриевны будут ключи. А если закроешь на задвижку — приедет МЧС и срежет петли за твой счет. Не устраивай спектаклей. Я приду в субботу вечером. Куплю рыбу, которую ты любишь.
Она взяла сумки и вышла на лестничную площадку. Дверь за ней захлопнулась.
На улице моросил мелкий, холодный дождь, но воздух казался удивительно свежим и легким. Надежда спустилась по ступенькам, перехватила поудобнее тяжелые ручки сумок и пошла по мокрому тротуару в сторону улицы Чкалова. Впервые за много лет у нее не болела голова, а в кармане пальто тихо лежал телефон, экран которого больше не взрывался паническими звонками каждую четверть часа.
Она шла навстречу своей собственной, трудной, запоздалой, но принадлежащей только ей жизни.
Добавить комментарий