У меня буквально сводило плечи от усталости, а в голове стучало одно: когда это закончится? Мама сегодня опять отказывалась есть, а потом, когда я всё-таки уговорила её хотя бы выпить бульон, устроила целый спектакль, что я хочу её отравить. Несколько часов уговариваний, потом уборка… Сейчас она наконец-то уснула, а я сидела на кухне в полной тишине, глядя в окно, где уже стемнело.

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось «Ольга». Моя старшая сестра.

— Привет, Ань. Ты как там? — голос у неё был весёлый, словно она звонила с курорта, а не в дом, где человек третий год медленно угасает.

— Привет, Оль. Нормально. Мама уснула только что. Устала я сегодня очень.

— Ой, ну конечно. А кто не устаёт? Мы все устаём, дорогая. Я вот только с йоги пришла, потом ещё маникюр. А ты всё сидишь там, куксишься.

Я сжала кулаки. Да, она всегда была такая. Словно её жизнь — это бесконечный праздник, а моя — черновик, который можно выкинуть.

— Ольга, тебе что-то конкретное нужно? Я еле на ногах стою.

— Да, Ань, есть разговор. Ты ведь понимаешь, что мама уже совсем плоха? Ну, не дай бог, конечно, но… нам же надо заранее всё решить. Ну, с квартирой её, например.

Я поперхнулась воздухом. Квартира. Вот оно что.

— Ольга, ты серьезно? Мама ещё жива, а ты уже про квартиру?!

— Ну а что я? Реалист я. А ты… ты всегда была какая-то… наивная. Это же очевидно, что рано или поздно этот вопрос встанет. Ты ведь там живёшь, верно? Тебе же проще на месте всё уладить.

Я посмотрела на обшарпанные обои, на старую плиту, на мамины горшки с геранью на подоконнике. Это был её дом, её жизнь. И моя жизнь последние три года. Мои бессонные ночи, мои искусанные губы, мои нервы на пределе.

— Оля, я живу тут, потому что ухаживаю за мамой. А ты где? Ты за три года приехала к ней два раза, и то на пару часов. А я тут каждый день, каждую ночь.

— Ну, у меня же работа, семья, Ань. У меня дети, которым нужно образование, муж, которому нужно внимание. А ты что? У тебя свой муж, Дима, он, кажется, совсем не против, что ты тут сидишь, верно?

— Дима работает, Оль. Он содержит нашу семью. А я… я с мамой.

— Вот именно. Так что давай так: я приезжаю на днях, мы всё обсудим. Квартиру надо продавать, пока рынок хороший. Я уже и риелтора нашла. Он проверенный, мой личный.

У меня перехватило дыхание. Риелтора она нашла. Моего личного. Словно мама и её квартира уже перешли в её собственность.

— Ольга, мы ничего продавать не будем. Мама здесь живёт. Это её дом. И она ничего об этом не знает.

— Ну и не надо ей знать. Зачем ей эти переживания? Она ведь и так… Ты же сама говоришь, у неё память плохая. Она и не поймёт ничего. Так что, я тогда звоню, чтобы договориться о встрече. И Диму позови. Все вместе решим.

И она бросила трубку. Просто бросила. Я стояла, сжимая телефон, и сердце колотилось где-то в горле.

Через полчаса пришёл Дима. Он сразу увидел моё лицо.

— Что случилось? Опять мама? — он подошёл, обнял меня.

— Хуже, Дим. Ольга звонила. Она уже риелтора нашла, чтобы мамину квартиру продавать.

Дима медленно сел на стул. Он был таким спокойным, рассудительным. А у меня земля из-под ног уходила.

— Продавать? А как же… — он оглянулся на дверь в мамину комнату. — А как же мама? Куда она?

— Она говорит, что мама всё равно ничего не понимает. Что её не надо травмировать. Что надо сейчас, пока рынок хороший. И что я, оказывается, сижу тут, пока ты работаешь, и мне, наверное, и так хорошо.

Дима нахмурился.

— То есть, по её логике, мы три года тут горбатились, ты без выходных, без сна, а теперь ей вся квартира достанется? А твоя доля? А компенсация за твой уход? Ты же из-за мамы свою работу бросила.

Я всхлипнула.

— Она об этом даже не думает, Дим. Ей плевать. Она всегда была такой. Всегда только о себе. Помнишь, как она в детстве… — Я замолчала, вспомнив старые обиды.

— Помню, Ань. Помню, как она тебе платье на выпускной испортила, чтобы ты лучше неё не выглядела. А мама тогда её даже не отругала. Сказала, что это «девочковые шалости».

— Да, а мне тогда было пятнадцать, а ей восемнадцать. Какое там «шалости»! Она специально это сделала. А потом, когда я поступать хотела на юридический, мама сказала: «Ольге нужнее, она старше, пусть она идёт, а ты, Анечка, найди что-нибудь попроще, ты ведь у нас такая хозяйственная». И Ольге оплатили всё, а мне пришлось идти в педагогический, потому что он дешевле, и я на заочке могла работать.

— Вот и она. А теперь она хочет просто забрать всё, словно ты тут не ухаживала за матерью, а в отпуске отдыхала. Нет, Аня, так не пойдёт. Мы поговорим с ней. Спокойно. А потом, если не поймёт, будем действовать по-другому.

— Как по-другому? Она же моя сестра, Дим. Моя родная кровь. Я не могу с ней судиться!

— А она может с тобой так поступать? Можешь. И будешь. Ты заслуживаешь справедливости, Ань.

На следующий день я решила развеяться. Позвонила своей давней подруге Свете.

— Светка, я сейчас к тебе приеду, если ты не против. А то я совсем свихнусь тут одна.

— Конечно, Ань! Приезжай. Чайник уже ставлю. Пирожки вчера пекла, ещё остались.

Я быстро собралась, предупредила соседку, чтобы прислушала маму, если что, и поехала к Свете. Её маленькая, но уютная кухня всегда была для меня отдушиной. Запах свежей выпечки, яркие занавески, любимая чашка с ромашками.

— Ну, рассказывай, дорогая. Вижу по глазам, что опять что-то с мамой или, что хуже, с Ольгой, — Света налила мне чай в ту самую чашку.

— С Ольгой, Свет. Она вчера позвонила. Хочет мамину квартиру продавать. Уже риелтора нашла.

Света ахнула.

— Вот это да! Прямо так, без зазрения совести? А ты что? А мама?

— Мама ничего не знает, и Ольга говорит, что ей и не нужно знать. А я… я чуть не взорвалась. Говорю ей, что мы тут три года, а она два раза приехала. А она мне про свой маникюр и йогу. И про то, что Дима, мол, меня содержит, так что я тут, наверное, и не сильно устаю.

Света покачала головой.

— Ух, какая наглая! Честно, Ань, я никогда не понимала, как она могла быть такой. Ведь вы сёстры, у вас одна мать.

— Она всегда такой была, Свет. Всегда. Помнишь, ещё в школе, как она мне велосипед сломала? Мне тогда семь было, ей десять. Мне папа на день рождения подарил, новенький, синий, с корзинкой. Я так радовалась. А она… я потом нашла его, он был весь перекошен, колесо восьмёркой. Она сказала, что «случайно упала». А потом я её увидела, как она с мальчишками на нём скачет, прыгает с бордюров. Ей просто завидно было, что у меня новый, а у неё старый, хоть и больше.

— Да, я помню эту историю. Вы тогда с ней сильно поссорились.

— И мама её тогда не наказала. Просто сказала: «Ну, Оленька, будь аккуратнее». А мне сказала: «Не реви, Анечка, новый купим». А папа потом месяц после работы в гараже сидел, пытался тот починить, но так и не смог. Пришлось копить на новый.

— Вот это и есть корень всех ваших бед, Ань. Ваша мама всегда Ольгу жалела, всегда ей потакала. Она же старшая, ей сложнее, она умнее. А ты всегда была «младшенькой», которая и так всё поймёт, и так всё простит.

— Но я же не прощала, Свет! Я помню каждую такую обиду. Как она мою любимую кофту на свидание надела без спроса, а потом порвала. Как она мамины украшения брала и продавала, когда ей деньги нужны были, а потом говорила, что потеряла. А мама… мама ей верила.

— Она просто не хотела видеть правду, Ань. Ей было удобно так жить. Иметь такую «успешную» старшую дочь, которой «многое прощается», потому что она такая «яркая». И иметь тебя, «надёжную» младшую, которая всегда всё сделает, всегда присмотрит, всегда выручит. И не задаст лишних вопросов.

Я кивнула, глотая горький чай.

— А теперь я сижу тут, как дура, три года. Мама уже совсем плоха. Ей требуется круглосуточный уход. Я из-за неё свою работу в школе оставила. Дима один тянет всю семью, потому что сиделка стоит бешеных денег, а мы не потянем. А Ольга хочет просто приехать и забрать свою долю, словно она тут тоже вклад какой-то сделала. Я ведь даже пенсию мамину, которая сейчас вся уходит на памперсы, лекарства и спецпитание, ни разу для себя не взяла! Каждый рубль на неё. А она мне про рынок, про риелтора.

— И Дима что говорит?

— Дима говорит, что надо бороться. Что я имею полное право на эту квартиру, или хотя бы на большую часть. Ведь я фактически выкупила её своим уходом. Своим временем, своими нервами, своим здоровьем.

— И он прав, Ань. Абсолютно прав. Ты не должна позволять ей собой помыкать. Это не та ситуация, где нужно быть «хорошей сестрой». Это ситуация, где нужно быть справедливой к себе.

— Но как? Как я могу с ней ругаться? Она же меня просто сожрёт. Скажет, что я жадная, что я корыстная, что я хочу обмануть её, старшую сестру. Ведь мама ей, скорее всего, всё и завещала, когда была в уме.

— Ты узнавала про завещание? — спросила Света.

— Нет. Я даже думать об этом не хотела. Не могла. Это же как предательство какое-то, пока мама жива.

— А Ольга, кажется, об этом совсем не парится, — хмыкнула Света. — Аня, слушай меня. Ты не одна. У тебя есть Дима, у тебя есть я. Ты должна быть готова. Если завещания нет, то вы наследники первой очереди пополам. Если есть – то тогда надо смотреть, что там. Но даже если всё на Ольгу, ты можешь оспорить, учитывая твои расходы и уход за матерью. Но это всё потом. Сначала вам надо поговорить. Трезво и жёстко.

Мы ещё долго сидели, разговаривая. Света убеждала меня, что я не должна сдаваться. Что я слишком много сделала для мамы, чтобы потом остаться ни с чем. И что эта квартира – это не просто стены, это мой вклад, моя жизнь, которую я отдала последние годы. Возвращалась я домой уже не такой опустошенной.

Через пару дней Ольга позвонила снова.

— Ань, ну что? Дима подумал? Я в среду буду. Приеду днём, чтобы к вечеру успеть всё обсудить и обратно. У меня там билеты на концерт вечером.

— Ольга, Дима подумал, и я подумала, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — И у нас есть свои условия. И свои вопросы.

— Какие ещё условия? Мы просто обсуждаем продажу квартиры. Это наследство.

— Это мамин дом, Оль. Она пока жива, и это не наследство. А если ты хочешь о нём говорить, то давай поговорим о том, кто эти три года тут жил и ухаживал за ней, кто кормил её с ложечки, кто менял памперсы, кто не спал ночами. А кто приезжал два раза в год на полчаса.

В трубке повисла тишина, потом раздался громкий возмущенный вздох.

— Анна! Я не понимаю, что это за тон! Ты намекаешь на что-то? Что, ты хочешь сказать, что я плохая дочь? Что я бросила мать?

— Я ничего не намекаю, Оль. Я говорю факты. Ты живёшь своей жизнью, у тебя всё хорошо, и ты забыла, что у тебя есть больная мать. И сестра, которая ради этой матери пожертвовала своей карьерой, своим временем, своим спокойствием.

— Ты сама это выбрала! Никто тебя не заставлял! Я предлагала сиделку нанять, помнишь? А ты сказала, что справишься сама. Вот и справляйся!

— А кто должен был оплачивать сиделку? — голос Димы раздался рядом. Он выхватил у меня трубку. — Ольга, это Дима. Если ты предлагала сиделку, то почему не участвовала в её оплате? Сиделка стоила бы сто тысяч в месяц, как минимум. Ты нам хоть копейку прислала? За три года?

— Дима, я не с тобой разговариваю! Ты вообще сюда зачем лезешь?! Это наш семейный разговор!

— Это и мой семейный разговор, Ольга. Потому что Анна — моя жена, а ваша мама — моя тёща. И я все эти три года видел, как она чахнет рядом с вашей мамой, пока вы катаетесь по заграницам. Так вот, слушай внимательно. В среду ты приезжаешь. Мы будем ждать. И мы будем говорить. Обо всём. И про квартиру, и про долг. И про справедливость. Ты всё поняла?

Он бросил трубку. Я смотрела на него, распахнув глаза.

— Дима! Зачем ты так?

— Аня, если ты сама не можешь, значит, буду я. Я не дам тебя в обиду. Хватит. Хватит быть доброй девочкой, которую все используют. Тебе нужна эта квартира. Или как минимум, деньги за твой труд.

Мы сидели на кухне, пили чай, обсуждая предстоящую «встречу». Моё сердце колотилось, а руки слегка дрожали. Я понимала, что это будет не просто разговор, а настоящая битва.

— Я не знаю, как я это выдержу, Дим. Она же начнёт давить на жалость, говорить, какая я неблагодарная, — я сжала чашку.

— Пусть говорит. А ты будешь отвечать фактами. Ты сколько денег на маму потратила? Без чеков, но примерно?

Я начала загибать пальцы.

— Ну, памперсы, это тысяч пять в месяц. Лекарства – ещё тысяч десять-пятнадцать. Специальное питание, крема, пелёнки… Это ещё тысяч десять. Три года – это 36 месяцев. Значит, только на это… тысяч 900.

— Вот. Уже почти миллион. И это не считая твоей работы. Сколько ты в школе получала?

— Тысяч тридцать, если с нагрузкой. Тридцать шесть месяцев… это больше миллиона. Получается, что только на прямой уход за мамой я потратила два миллиона своих сил и денег.

— Вот именно! А теперь ты посмотри на квартиру. Она сейчас стоит миллионов восемь-десять, да? Значит, половина — это четыре-пять миллионов. А твой вклад уже два. Ну, почти половина. И это только на бумаге. А моральный ущерб? А то, что ты не спала ночами? А то, что ты не видела света белого? Она готова это оплатить?

Я молчала. Нет, она не готова. Она просто хотела забрать свою долю, словно она лежала где-то на счету и ждала её.

— Дима, я не хочу делить квартиру, пока мама жива. Это кощунство.

— И я не хочу, Ань. Но Ольга хочет. И если она ставит этот вопрос сейчас, значит, мы должны ответить. Ты предложишь ей выкупить твою долю, а ты будешь продолжать жить здесь и ухаживать за мамой. Или же она должна компенсировать тебе все расходы и упущенную выгоду за эти три года. А после смерти мамы — поделите поровну. Но тогда она должна будет принять полное участие в уходе за мамой.

— Она ни на что это не пойдёт. Ты же знаешь её.

— Тогда мы будем бороться. У тебя есть свидетели — соседи, Светлана. Есть показания врачей о состоянии мамы. Все понимают, кто тут действительно ухаживал.

Эти слова немного успокоили меня, придали решимости. Я поняла, что Дима прав. Хватит молчать и терпеть.

Среда наступила неожиданно быстро. Я надела свою любимую красную блузку, чтобы чувствовать себя увереннее. Внутри всё дрожало, но я старалась не показывать виду. Мама спала в своей комнате. Мы с Димой сидели на кухне, ждали.

Раздался звонок в дверь. Я глубоко вздохнула и пошла открывать.

На пороге стояла Ольга. В дорогом пальто, с безупречной причёской, с улыбкой, которая не доходила до глаз.

— Привет, сестрёнка! — она обняла меня, слегка похлопав по спине. — Как ты? Ну, вижу, что неважно. Надо тебе отдохнуть. А ты всё тут сидишь.

— Привет, Оль. Проходи. Дима на кухне.

Она прошла, помахала Диме, села на стул, огляделась.

— Ну, да. Тут ничего не меняется. Всё как было двадцать лет назад. Завтракать не буду, я на диете. Чай, если можно.

Я поставила чайник. Сердце колотилось. Дима сидел, скрестив руки на груди, с абсолютно непроницаемым лицом.

— Ну что, Ань? Я на час, полтора. Давай сразу к делу. Я поговорила с риелтором. Он говорит, что квартиру можно продать за восемь миллионов. Ну, может, и за девять, если очень постараться, но придётся ремонт делать.

— А зачем нам её продавать, Ольга? — спокойно спросил Дима.

Ольга повернулась к нему, слегка прищурившись.

— Дима, ну ты же понимаешь. Мама уже… сама себя не обслуживает. Она уже не та, что раньше. Ей лучше в пансионате будет. Мы найдем хороший, дорогой. А на оставшиеся деньги можно купить нам с Аней по небольшому домику за городом. Ну, или просто разделить деньги.

— Пансионат? — выдохнула я. — Ольга, ты в своём уме? Мама ненавидит чужих людей. Она без меня не заснёт, не поест! Она тут дома. Это её дом!

— Аня, не надо истерик. Ты драматизируешь. Все в таком состоянии живут в пансионатах. Это удобно. Там медсестры, врачи, уход. А ты сама себе жизнь губишь.

— Она не хочет в пансионат, Оль. Она говорила мне это тысячу раз, когда ещё могла говорить, — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Мало ли что она говорила! Она и не помнит уже. Ну так что? Восемь миллионов. По четыре каждой. Хорошие деньги, Ань. Ты бы себе машину новую купила, или Диме помогла.

— Ольга, — начал Дима, его голос был низким и ровным. — Давай так. Ты хочешь денег, и Аня, конечно, тоже имеет на них право. Только вот есть нюанс. Кто все эти три года обеспечивал маме уход? Кто её кормил, поил, мыл, менял памперсы? Аня. Кто бросил свою работу, чтобы быть с ней 24/7? Аня. Кто оплачивал все её лекарства, спецпитание, памперсы из нашего семейного бюджета, потому что маминой пенсии хватало только на часть? Тоже Аня, при моей финансовой поддержке. Ты что-то из этого делала?

Ольга вскочила.

— Что это за допрос? Я что, сюда приехала на исповедь?! Я тоже помогала, звонила, узнавала!

— Звонила? Узнавала? — Дима усмехнулся. — Это не помощь, Ольга. Это называется «отметилась». Ты хоть раз прислала деньги на лекарства? Хоть раз предложила посидеть с мамой, чтобы Аня могла хоть в магазин сходить? Хоть раз сама её помыла, чтобы почувствовать, что это такое?

— У меня нет времени на это, Дима! У меня своя жизнь! Своя семья! Я не могу бросить всё и сидеть тут! Вы что, из меня монстра делаете?!

— Монстра из себя ты делаешь сама, — я поднялась, чувствуя, как злость накрывает меня с головой. — Ты думаешь, мне было легко бросить работу? Я любила свою школу, своих детей! А теперь я сижу тут взаперти, между четырьмя стенами, и моя единственная радость — это когда мама хоть на пять минут узнаёт меня и улыбнётся. А ты в это время на йоге, на маникюре, на концертах!

— Аня, перестань! Ты драматизируешь! Ты всегда была такой! Всё тебе не так, всё не эдак! И мама меня всегда любила больше, потому что я была ярче, талантливее, успешнее! А ты всегда была серой мышкой, которая только и могла, что жаловаться!

Мои глаза расширились. Вот оно. Вырвалось.

— Серой мышкой?! Это я-то серая мышка? — я подошла к ней вплотную. — А помнишь, как ты мне платье на выпускной порезала? А помнишь, как папин велосипед сломала? А помнишь, как ты мамины кольца продала, а потом говорила, что потеряла? И мама тебе верила! Всегда! А мне говорила: «Анечка, не жадничай, Оленьке нужнее». Мне нужнее! Я хотела учиться, я хотела развиваться! А ты всегда всё забирала себе! И теперь ты хочешь забрать этот дом, в котором я три года жизни положила?!

Ольга отшатнулась.

— Что за бред ты несёшь? Какое платье? Какие кольца? Ты всё выдумываешь, Аня! Ты просто завидуешь мне! Завидуешь, что у меня всё есть, а у тебя нет!

— Я тебе не завидую! Я просто хочу справедливости! Я потратила на маму почти два миллиона, если считать мой упущенный заработок! А ты что? Ни копейки! Ни часа! И теперь хочешь поделить всё пополам? Нет, так не будет!

— Будет! Потому что я старшая дочь! И мама меня всегда любила больше! И наверняка завещала всё мне!

— Завещание есть? — сухо спросил Дима. — Ты его видела? У тебя оно на руках?

Ольга запнулась.

— Ну… пока нет. Но мама говорила, что всё мне оставит. Она же меня любила!

— Аня, ты знаешь, есть завещание? — Дима повернулся ко мне.

— Нет. Мама никогда об этом не говорила. Я не спрашивала.

— Так вот. Если завещания нет, то по закону вы наследники первой очереди. А значит, квартира делится пополам. Но! — Дима поднял палец. — Есть ещё такой пункт, как фактический уход за нетрудоспособным родственником. И компенсация за этот уход. И ты, Ольга, задолжала Анне как минимум два миллиона за эти три года. Это без учёта морального вреда. Так что, если ты хочешь квартиру пополам, то сначала компенсируй Анне все её расходы и упущенную выгоду. А это, напомню, почти половина стоимости квартиры.

Ольга смотрела на нас, её лицо пошло пятнами.

— Вы… вы что, мне угрожаете? Вы хотите, чтобы я вам что-то платила? Да я вас засужу!

— Засудишь? — я рассмеялась, горько и истерично. — За что, Ольга? За то, что я ухаживала за нашей мамой? За то, что не бросила её умирать в одиночестве? За то, что она сейчас хоть как-то живёт, благодаря мне?! Давай, судись! Я соберу все справки, всех свидетелей! И пусть люди узнают, как ты, успешная и блистательная, отказалась от своей матери, а потом пришла делить наследство!

— Ты не посмеешь! — закричала Ольга.

— Посмею! Ещё как посмею! Хватит с меня! Хватит быть доброй, Аня! Хватит всем всё прощать! Я три года жила в этом аду, пока ты порхала по жизни! И я больше не позволю тебе себя унижать!

Дима подошёл ко мне, положил руку на плечо. Он был моей опорой, моей стеной.

— Так что, Ольга. Либо ты компенсируешь Анне её вклад, и тогда вы делите остаток квартиры пополам после смерти мамы. Либо ты отказываешься от своей доли в пользу Анны, и она продолжит ухаживать за мамой в этом доме. Либо мы идём в суд. И пусть суд решает, кто из вас больше заслуживает эту квартиру. Выбирай.

Ольга молчала. Она смотрела то на меня, то на Диму, её глаза метались. Впервые за всю жизнь она оказалась в ситуации, когда её привычные уловки и манипуляции не работали. Ни слёзы, ни обвинения в жадности, ни ссылки на её «успешность» не имели никакого эффекта. Мы были готовы.

— Я… я должна подумать, — пробормотала она.

— Думай. У тебя есть три дня, — сказал Дима. — Через три дня мы ждём твоего ответа. Если его не будет, мы сами подадим в суд.

Ольга схватила свою сумочку, бросила на нас последний испепеляющий взгляд и выскочила из квартиры, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.

Я рухнула на стул, ноги не держали. Дима обнял меня.

— Уф, Ань. Ну и поединок. Ты молодец. Ты всё сказала. Всё, что так долго копилось.

Я уткнулась ему в плечо, и только тогда дала волю слезам. Это были слёзы не от обиды, а от облегчения. От того, что наконец-то всё сказано, всё выплеснуто наружу. И от того, что я не одна, что рядом есть Дима, который готов бороться за меня.

— Я правда молодец?

— Самая лучшая. И ты заслуживаешь всего, Ань. Заслуживаешь справедливости.

Через три дня Ольга не позвонила. Но на четвёртый день пришло письмо от нотариуса. Она отказывалась от своей доли в квартире в пользу Анны. Без объяснений. Видимо, поняла, что судиться бесполезно. Что ей нечем крыть. Что правда на моей стороне.

Я сидела на кухне с Димой, держа в руках это письмо. Мама тихо посапывала в своей комнате. Солнце светило в окно, освещая старенькие герани. Это был наш дом. Мой дом. И я наконец-то почувствовала, что справедливость восторжествовала. Пусть и такой ценой. Пусть и после такой битвы. Но я отстояла своё право. Отстояла свою жизнь.

Я посмотрела на Диму, он улыбнулся и крепко сжал мою руку. Я знала, что у нас ещё много трудностей впереди, но теперь я не боялась. Потому что у меня был он. И я наконец-то научилась бороться за себя.