— Ляль, ну ты скоро там? У меня ноги в этих туфлях уже окоченели, — Вера нетерпеливо переступила с ноги на ногу, кутаясь в пушистый шерстяной шарф и брезгливо обходя апрельские лужи. — И зачем было так рано ехать? Сырость же одна.

Я молча возилась с навесным замком на калитке. Старая медь за зиму закисла, ключ никак не хотел проворачиваться в узкой щели. Пальцы онемели от резкого весеннего ветра, но я упрямо сжимала холодный металл. Наша мамочка ушла полтора года назад, оставив нам эту дачу в равных долях. Шесть соток, крепкий щитовой домик с мансардой и роскошный яблоневый сад. Мама этот клочок земли обожала, каждую травинку тут знала. И нам завещала жить дружно, делить всё пополам.

Наконец замок с сухим щелчком поддался. Я толкнула тяжелую калитку, и та со скрипом приоткрылась. Вера тут же скользнула вперед, стараясь не запачкать грязью свои светлые замшевые ботинки.

— Ой, мамочки! — вскрикнула сестра, остановившись у самого крыльца. — Лида, глянь! Что это с досками?

Я подошла ближе и тяжело вздохнула. Нижняя ступенька крыльца полностью сгнила и провалилась внутрь. Серая, трухлявая древесина зияла уродливой дырой. Но это было еще полбеды. Возле стены дома стояла поленница, которую я прошлой осенью аккуратно заполнила колотыми березовыми дровами. Я тогда специально нанимала машину, сама таскала эти поленья, спину сорвала. Сейчас поленница была абсолютно пуста. Лишь на земле валялось несколько щепок.

— Вер, а где дрова? — тихо спросила я, поворачиваясь к сестре. — Я же помню, тут больше двух кубов оставалось. Я на них рассчитывала, чтобы дом сейчас протопить.

Вера отвела глаза и принялась разглядывать свои ногти с аккуратным свежим маникюром.

— Ой, Ляль, ну ты сразу хмуришься… Маришка с мужем в октябре сюда приезжали. Ну, помнишь, у зятя день рождения был? Они с друзьями шашлыки жарили, баньку топили. Холодно уже было, вот они дрова-то и сожгли. Ну не в холодном же доме им сидеть было? Для родных внуков дров пожалела, что ли?

— А почему Маришка после себя новые дрова не заказала? — мой голос прозвучал суше, чем хотелось бы. — Они взрослые люди. Марине тридцать два года, муж её на хорошей работе. Они прекрасно знали, что я эти дрова на свои деньги покупала и своими руками складывала.

— Ой, началось в колхозе утро! — Вера недовольно поморщилась и дернула плечом. — Сразу попреки! У них ипотека, Ляль, каждая копейка на счету. А ты у нас вдова одинокая, пенсия стабильная, тратить особо не на кого. Могла бы и помягче быть к молодежи.

Я ничего не ответила. Мы прошли в дом. Внутри пахло зимней сыростью, застоявшейся пылью и старым деревом. На кухонном столе лежала стопка бумажных конвертов с красными печатями. Я взяла верхний, вскрыла его и почувствовала, как внутри всё сжимается от глухой обиды.

— Вер, ты же божилась, что оплатишь счета за электричество и вывоз мусора еще в ноябре? — я протянула ей бумажки. — Тут долг за три месяца скопился. И пени уже начислили. Энергосбыт грозится свет отключить к началу сезона.

Вера мельком взглянула на красные цифры и замахала руками, словно отгоняя назойливую муху.

— Лидочка, ну клянусь тебе, совершенно из головы вылетело! Столько забот было зимой, ты просто представить себе не можешь. У меня же работа, отчеты, потом у внука зубки резались, я у Марины сутками сидела. Давай ты сейчас оплатишь со своей карточки, а я тебе со следующей зарплаты обязательно половину отдам. Честное слово!

Я посмотрела на сестру. Вера выглядела отлично — ухоженная, в дорогой куртке, с золотыми колечками на пальцах. Она всегда умела казаться слабой и беззащитной, когда дело касалось денег или работы. И я, как старшая сестра, всю жизнь её опекала. Жалела. Мама всегда говорила: «Лидочка, ты же старшая, ты должна быть умнее, уступи Верочке». Вот я и уступала. Пятьдесят девять лет уже исполнилось, а всё на те же грабли наступаю.

Я зашла в мобильный банк и перевела всю сумму долга. Семь тысяч восемьсот рублей. Для моей скромной пенсии это была весьма ощутимая брешь. Вера даже не взглянула на экран моего телефона. Она уже вовсю хозяйничала в гостиной, приоткрывая шкафы.

— Ляль, надо бы Павла позвать, пусть крыльцо починит, — крикнула она из комнаты. — И крышу надо проверить, мне показалось, в углу на мансарде пятно темное появилось. Мало ли, протекает.

Павел был нашим местным дачным мастером. Мужик рукастый, непьющий, шестьдесят один год ему, всю жизнь в нашем садовом товариществе за порядком следил. Я созвонилась с ним, и уже через час его старенькая «Нива» притормозила у нашей калитки. Павел зашел во двор, неторопливо обошел дом, постучал обухом топора по нижним бревнам крыльца, поднялся на мансарду.

— Дело хозяйское, Степановна, — вынес он вердикт, прищурив серые глаза. — Нижнюю обвязку крыльца надо менять полностью, доски сгнили напрочь. Работы тут дня на два. И на крыше лист шифера треснул, его подмазать надо, а лучше заменить. За всё про всё — работу и материалы — возьму с вас двенадцать тысяч. По-соседски.

Я повернулась к Вере, которая стояла рядом, прижав ладони к щекам.

— Ой, Павлик, милый, а подешевле никак нельзя? — заворковала она. — Мы же женщины одинокие, откуда у нас такие деньжищи?

— Куда уж дешевле, Вера Васильевна, — строго ответил Павел. — Цены на стройматериалы видели? Я и так за работу копейки беру. Решайте. Если сейчас делать не будем, к лету у вас крыльцо окончательно рухнет, не дай бог, дети полетят.

Вера тут же повернулась ко мне, её глаза наполнились неподдельной тревогой.

— Лидочка, у меня сейчас правда ни копейки лишней. Мы Маришке путевку в санаторий оплатили, у нее спина после родов разболелась. Ну выручи, а? Заплати Павлу. Я тебе всё-всё верну, как только премию дадут в июне. Ну не оставлять же дом в таком виде?

Я посмотрела на Павла. Тот отвел взгляд, деликатно разглядывая распускающиеся почки на смородине. Ему явно было неловко участвовать в наших семейных разборках. Я тяжело вздохнула, достала кошелек и отсчитала Павлу аванс — шесть тысяч рублей.

— Начинайте, Паша. Как закончите, я остаток отдам.

— Договорились, Степановна. Завтра с утра инструмент привезу, — кивнул мастер и направился к выходу.

Вера тут же облегченно заулыбалась, чмокнула меня в щеку и засобиралась домой.

— Ну ладно, Лидочка, ты тут потихоньку обживайся, а мне пора. Дела в городе, сама понимаешь. В выходные приеду, помогу тебе убраться!

Естественно, в выходные Вера не приехала. Ни в первые, ни во вторые. У нее то голова болела, то погода была неподходящая, то Маришка попросила с внуками посидеть. Весь май я провела на даче одна. Сама отмывала окна после зимы, сама красила рамы, сама перекапывала грядки под помидоры и огурцы. Спина к вечеру не разгибалась, колени ныли так, что спать не могла без таблеток. Но я терпела. Думала: ничего, зато летом внуки будут свежие ягоды есть, воздух чистый, красота.

В начале июня на дачу заехала семья Веры. И не просто заехала — они оккупировали весь дом. Приехали Марина с мужем, двое их шумных ребятишек пяти и семи лет, ну и сама Вера, конечно. Дача мгновенно превратилась в шумный улей.

Я оказалась в странном положении. Моя тихая, уединенная жизнь закончилась. Теперь утро начиналось с топота детских ног и криков Марины, которая вечно что-то теряла. Я, как старшая и «свободная», незаметно для себя превратилась в бесплатную кухарку и уборщицу. Готовить приходилось огромными кастрюлями. Муж Марины, крупный и прожорливый молодой человек, съедал за раз половину кастрюли борща, даже не задумываясь, кто покупал мясо и овощи.

— Тетя Лида, а у нас хлеб кончился, — заглядывала на кухню Марина, лениво потягиваясь. — И молока бы деткам. Вы же все равно в магазин на велосипеде поедете, захватите пару пакетов? И сметанки пожирнее.

Деньги на продукты мне, разумеется, никто не предлагал. Вера на все мои робкие попытки заговорить о расходах лишь отмахивалась.

— Лидочка, ну мы же продукты в складчину покупаем! Вот зять на прошлой неделе целый арбуз привез и пачку сосисок. Мы же не считаем, кто сколько съел. Мы же семья!

Складчина получалась удивительно односторонней. Сосиски съедались за один вечер, а мои запасы крупы, масла, муки и сахара таяли с катастрофической скоростью. Но больше всего меня обижала ситуация с огородом. Я вложила в эти грядки столько сил! Сажала, поливала каждый вечер, полола сорняки, укрывала пленкой от заморозков. А когда поспела первая клубника, я даже попробовать ее не успела.

Утром я вышла на крыльцо и увидела, как Вера ведет внуков к грядкам. Марина шла следом с большой эмалированной миской.

— Собирайте, деточки, собирайте ягодку! — приговаривала Вера. — Прямо с куста рвите, она чистая, без химии. Тетя Лида для вас старалась!

Дети с криками бросились на грядки, вытаптывая аккуратные междурядья. Они срывали и спелые, и зеленые ягоды, бросая половину на землю. Марина лениво собирала то, что покрупнее, в миску.

— Вер, — подошла я ближе, стараясь говорить спокойно. — Вы бы поаккуратнее. Там же завязи еще много, дети все кусты переломали. И мне бы хоть немного оставили, я хотела варенье сварить, мамино любимое.

Вера удивленно вскинула брови, на лице ее появилось выражение глубокой обиды.

— Лида, тебе что, для родных племянников жалко ягод? Они в городе всю зиму сидели, им витамины нужны! Какое варенье, когда живая ягода на кустах? О себе только и думаешь. Нам вообще уехать, чтобы тебе не мешать?

— Не надо передергивать, — устало вздохнула я. — Но трудилась на этих грядках я одна. Ни ты, ни Марина ни разу с лейкой не вышли. А урожай собираете так, будто это само выросло.

— Ой, подумаешь, великий труд — три грядки полить! — фыркнула Марина, забирая миску с клубникой. — Мама, пойдем в дом, а то тут атмосфера какая-то нездоровая. Прямо каждым куском попрекают.

Они ушли, а я осталась стоять у грядки. В горле стоял горький ком. На земле валялись раздавленные, недозрелые ягоды клубники. Мой труд, мои бессонные ночи из-за болей в спине — всё это было растоптано и обесценено за несколько минут.

В середине июня произошел случай, который окончательно открыл мне глаза. Я поехала на местный дачный рынок за творогом. Стоя в очереди у молочного ларька, я услышала за спиной знакомый голос. Это была Татьяна, наша соседка по даче через три улицы, близкая приятельница Веры.

— Ой, Танюш, да отличная дача! — звенел голос моей сестры. — Нам с Мариной так повезло с наследством! Дом в идеальном состоянии, крыльцо вот новое сделали, крышу подлатали. Урожай в этом году просто сумасшедший — клубники море, зелень своя, скоро малина пойдет. И главное, вообще никаких забот! У меня же Лидка там за хозяйку. Ей всё равно делать нечего, мужа-то нет, одинокая, в четырех стенах в городе выла бы. А тут при деле, на свежем воздухе. Мы ей и деток оставляем, и огород она ведет. Рада услужить на старости лет, хоть какая-то польза от нее.

Я замерла, не в силах повернуться. Сердце заколотилось где-то у самого горла, руки мелко задрожали. «Рада услужить», «хоть какая-то польза», «делать нечего». Вот, значит, кем я была для собственной сестры. Бесплатным приложением к даче. Прислугой, которая должна радоваться тому, что ей разрешают вкалывать на чужой отдых.

Я медленно вышла из очереди, так и не купив творог, села на велосипед и поехала обратно. Дорога расплывалась перед глазами от злых, горючих слез. Я вспоминала, как Вера обещала отдать деньги за ремонт, как обещала помочь с уборкой, как клялась, что мы всё будем делить пополам. Всё это было ложью. Ей просто было удобно использовать меня.

Вернувшись на дачу, я застала Веру на веранде. Она сидела в плетеном кресле, попивая чай и листая какой-то журнал. Я подошла к ней, положила на стол тетрадь, в которую аккуратно записывала все расходы.

— Вера, нам надо поговорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Сестра лениво подняла на меня глаза.

— Ой, Лид, только давай без твоих кислых мин. Что случилось?

— Вот тетрадь. За три месяца мои расходы на дачу составили сорок две тысячи рублей. Сюда входит ремонт крыльца, шифер, оплата долгов по электричеству, покупка торфа, семян, дров и продуктов на всю твою семью. Твоя половина — двадцать одна тысяча. Я хочу получить эти деньги сейчас.

Вера уставилась на меня так, будто у меня вырасти рога.

— Сколько? Ты с ума сошла? Какие сорок тысяч? Лида, ты вообще себя слышишь? Ты считаешь деньги, которые потратила на родных внуков? Они тут чай пили, сахар ели, а ты теперь счета выставляешь? Как у тебя рука-то поднялась такое написать?

— Я считаю свои деньги, Вера, — твердо ответила я. — Моя пенсия — шестнадцать тысяч рублей. Я вдова. У меня нет других источников дохода. А твоя дочь с мужем зарабатывают прилично. Почему я должна содержать их на даче? Почему я должна в одиночку оплачивать ремонт дома, который принадлежит нам пополам?

— Да потому что ты здесь живешь безвыездно! — сорвалась на крик Вера, вскакивая с кресла. — Ты пользуешься домом всё лето! А мы только на выходные приезжаем! И вообще, у Марины ипотека! Откуда у нас лишние двадцать тысяч? Ты просто черствая, эгоистичная баба, Лида. Мама бы в гробу перевернулась, если бы узнала, какую мелочную скрягу она вырастила!

Она выбежала с веранды, громко хлопнув дверью. Через полчаса вся их семья демонстративно собрала вещи и уехала в город. Марина даже не попрощалась со мной, лишь зыркнула сердито исподлобья. На кухне осталась гора немытой посуды, крошки на столе и разбросанные по всему полу детские игрушки.

Я молча прибрала дом. Плакать больше не хотелось. Внутри выгорела вся былая мягкость, осталась только холодная, звенящая пустота.

Прошел июнь, наступил знойный июль. Семья Веры на даче больше не появлялась, демонстративно держа обиду. Я жила одна, ухаживала за огородом, но делала это уже без прежнего фанатизма. Засадила половину грядок сидератами, чтобы земля отдыхала, больше времени проводила на веранде с книжкой. Спина постепенно перестала болеть, вернулся спокойный сон.

И тут грянула жара. Неделю столбик термометра не опускался ниже тридцати двух градусов. Трава пожухла, земля на грядках трескалась от жажды. Поливать приходилось дважды в день — рано утром и поздно вечером.

В один из таких невыносимо жарких вечеров я услышала странный гул из колодца. Насос, который качал воду в дом и на полив, жалобно всхлипнул, затих, а потом из шланга потекла тонкая струйка ржавой воды. И всё. Тишина. Насос сгорел.

Без воды на даче летом — смерть. Ни умыться, ни приготовить еду, ни огород полить. Я попробовала запустить его еще раз, но мотор лишь глухо мычал и пах горелой обмоткой.

Буквально через час зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Веры. Я глубоко вздохнула и нажала кнопку приема.

— Лида! — раздался в трубке взволнованный и требовательный голос сестры. — Марина сейчас звонила своей подруге по даче, та сказала, у вас там жара страшная. А мы как раз завтра решили приехать! К Марине коллеги по работе собираются, солидные люди, мы шашлыки запланировали, бассейн для детей надуем. Ты воду в бассейн уже набрала?

— Нет, Вера, — спокойно ответила я. — И не наберу. Насос сломался. Сгорел мотор.

В трубке повисла короткая тишина, а затем раздался возмущенный вопль сестры:

— Как сгорел? Почему? Ты за ним не следила! Лида, это катастрофа! У Марины гости завтра в два часа дня! Сделай что-нибудь срочно! Позвони Павлу, пусть прибежит и всё починит! Прямо сейчас звони, пусть новый насос ставит!

— Звони ему сама, Вера, — так же тихо и спокойно произнесла я. — Дача у нас общая. Насос — имущество совместное. Вот и занимайся ремонтом.

— Да как я из города буду этим заниматься? — закричала Вера. — Ты же там на месте сидишь, тебе сложно, что ли? И вообще, у меня денег сейчас нет на новый насос, они безумных денег стоят! Оплати Павлу работу и покупку, я тебе потом отдам! Лида, это срочно! Марина плачет, у нее гости срываются!

Я посмотрела на свои руки — мозолистые, с темной каймой под ногтями, которую уже невозможно было отмыть. Вспомнила пустую поленницу, неоплаченные счета, разговор Веры у магазина.

— Нет, Вера, — сказала я. — Спасать ваш отдых я больше не буду. Платить за ремонт в одиночку — тоже. Я сейчас собираю вещи и уезжаю в город. Ключи от своей комнаты я забираю с собой. Ключ от калитки под ковриком. Решайте свои проблемы сами.

— Что? — задохнулась от возмущения сестра. — Да как ты можешь? Ты бросаешь дачу в такой момент? Из-за твоей глупой упрямки у нас всё лето насмарку! Марина из-за тебя перед коллегами опозорится! Ты… ты просто чудовище, Лида!

Я молча повесила трубку. Сердце колотилось, но на этот раз не от страха или обиды, а от какого-то странного, давно забытого чувства собственного достоинства. Наконец-то я смогла сказать это твердое «нет».

Я позвонила Павлу.

— Паша, здравствуй, — сказала я. — У нас на даче насос сгорел. Моя сестра Вера сейчас будет тебе звонить, требовать срочного ремонта. Я тебя очень прошу: не берись за работу, пока она не выплатит тебе старый долг за крыльцо и полную предоплату за новый насос. И скажи ей, что я в этом ремонте финансово не участвую.

Павел на том конце провода коротко усмехнулся.

— Понял тебя, Степановна. Давно пора было характер показать. Не переживай, без денег я пальцем не пошевелю. Проучить их надо.

Я быстро собрала свою небольшую сумку. Закрыла свою комнату на внутренний замок, проверила окна, заперла веранду. Оставила ключ под ковриком, как и обещала. Через час я уже сидела в пригородной электричке, подставив лицо прохладному сквозняку из открытого окна. Впервые за долгие годы я чувствовала себя абсолютно свободной.

В субботу днем мой телефон буквально разрывался от звонков и гневных сообщений. Писала и Вера, и Марина. Я не отвечала. Ближе к вечеру я все-таки открыла мессенджер.

«Лида, ты ненормальная! Мы приехали, тут жарища, воды нет вообще! Дети грязные, плачут! Гости приехали, даже руки помыть негде! Павел отказался работать без предоплаты, затребовал какие-то сумасшедшие деньги и старый долг за крыльцо! Нам пришлось ведрами воду из общего колодца таскать за триста метров! Зять всю спину сорвал! Гости посмотрели на этот кошмар и уехали через два часа! Ты нам весь праздник испортила! Мы этого тебе никогда не простим!»

Я перечитала сообщение. Ни одна жилка не дрогнула во мне. Я представила, как изнеженная Марина и ее крупный муж таскают тяжелые ведра по пыльной дороге под палящим солнцем. Как Вера пытается договориться с суровым Павлом, который не поддается на ее женские уловки. Да, им пришлось тяжело. Но, может быть, теперь они поймут, чего стоит этот дачный комфорт, который они привыкли получать даром?

Я провела в городе три недели. Ходила в кино, гуляла по паркам, встречалась с подругами, которых сто лет не видела из-за своих бесконечных дачных хлопот. С сестрой мы не общались.

На дачу я вернулась только в середине августа, когда жара немного спала. Калитка была заперта, ключ лежал на прежнем месте под ковриком. Во дворе царило запустение. Трава выросла по пояс, грядки густо заросли лебедой и пыреем. Половина моих помидоров засохла на кустах, не дождавшись полива. Было ли мне жалко? Немного да. Но эта потеря была малой платой за мою свободу.

Зато из колодца весело журчала вода — новенький синий шланг тянулся к дому. Значит, Вере все-таки пришлось раскошелиться и оплатить Павлу и новый насос, и старый долг.

Я зашла в дом, поставила чайник. Через пару часов у калитки зашуршали шины — приехала машина Веры. На веранду зашли сестра и Марина. Обе выглядели измотанными, загорелыми и какими-то притихшими. Вера молча бросила на стол пачку квитанций.

— Вот, — сквозь зубы процедила она. — Насос обошелся в девять тысяч, установка четыре. И старый долг твоему Павлу я отдала. С тебя половина за насос — шесть с половиной тысяч. Оплатишь?

Я спокойно налила себе чаю и придвинула к себе квитанции. Внимательно изучила каждую цифру.

— Оплачу, Вера. Ровно половину за насос и установку — шесть тысяч пятьсот рублей. Переведу тебе на карту прямо сейчас.

Я сделала перевод и отложила телефон.

— А теперь давайте установим новые правила нашей дачной жизни. Раз уж мы унаследовали этот дом в равных долях, то и пользоваться им будем на равных условиях. С сегодняшнего дня мы делим хозяйственные зоны.

Вера и Марина переглянулись. На лице племянницы появилось выражение привычного капризного недовольства.

— Это еще как? — фыркнула она.

— Очень просто, — ответила я, глядя им прямо в глаза. — Дом мы делим пополам. Мансарда — ваша зона, первый этаж — моя. Кухня общая, но холодильник мы делим по полкам. Вот эти две верхние полки — мои. Всё, что на них лежит — трогать запрещено. Ваши продукты лежат снизу. Садовые инструменты я теперь закрываю в сарае на замок. Если вам нужны лопаты, лейки или шланги — покупайте свои собственные. Моими вы больше пользоваться не будете.

— Ты с ума сошла? — воскликнула Вера, багровея от злости. — Замки на холодильник? От собственной родни закрываться будешь? Лида, это уже клиника! Что люди скажут? Соседи со смеху помрут!

— Пусть смеются, мне всё равно, — спокойно парировала я. — Дальше. Коммунальные счета. Первого числа каждого месяца я считаю общую сумму за свет и вывоз мусора. Ты, Вера, привозишь мне свою половину наличными или переводишь на карту. Только после этого я оплачиваю счет полностью. Если твоей половины денег первого числа не будет — я оплачиваю ровно свою долю, а с твоим долгом пусть разбирается правление товарищества. Отключат свет за неуплату — будете сидеть со свечами. Мне не привыкать.

— Да как ты смеешь так разговаривать с нами? — закричала Марина, наступая на меня. — Мы семья! Мы имеем право здесь находиться!

— Имеете, — кивнула я. — В пределах своих прав и своей половины дома. Но больше я на вас не работаю. Я больше не варю на вашу семью супы, не убираю за вашими детьми игрушки и не поливаю ваши грядки. Хотите клубнику — сажайте свою, поливайте сами, пропалывайте сами. Мои грядки — это только мои грядки.

Вера смотрела на меня с дикой смесью злости и растерянности. Она привыкла, что я всегда уступаю, всегда сглаживаю углы, боясь ее обидеть. А теперь перед ней стояла совсем другая Лида — спокойная, уверенная в своей правоте и абсолютно непробиваемая для ее манипуляций.

— Ну и ладно! — зло выкрикнула Вера, хватая свою сумку. — Подавись ты своей дачей! Нам от тебя вообще ничего не нужно! Мариша, поехали отсюда. Пусть эта жадина тут одна сидит и своими грядками давится!

Они снова уехали. Но на этот раз я не чувствовала себя брошенной или виноватой. Я вышла в сад, села на скамейку под раскидистой яблоней и глубоко вдохнула свежий вечерний воздух.

К осени страсти немного поутихли. Вере пришлось согласиться на мои условия — деваться ей было просто некуда, ведь терять свою долю в наследной даче ей не хотелось. Они приезжали несколько раз в сентябре, но вели себя на удивление тихо. Марина сама мыла за собой посуду, зять аккуратно складывал общие дрова, которые они все-таки привезли взамен сожженных. Вера молча перевела мне деньги за электричество вовремя, до копейки.

Отношения наши, конечно, стали прохладными. Вере теперь не перед кем было хвастаться своей «управляющей» сестрой, и в городе она наверняка поливала меня грязью перед знакомыми, жалуясь на мою жадность. Но мне было абсолютно всё равно.

Я отстояла свои границы. Я больше не была бесплатной прислугой на собственной даче. И впервые за долгие годы я чувствовала, что мамин дом снова стал для меня местом покоя, а не каторги.

А как вы считаете, правильно ли поступила Лидия, установив такие жесткие границы, или с родной сестрой нужно было договариваться мягче?