— Ваня, ну что это опять? — голос мой дрожал, я держала на руках Петю, он снова плакал, скрючившись от боли. — Я же ему ничего такого не давала, всё как обычно. Каша утром, пюре овощное…

— Машенька, ну что ты, не нервничай так, — Иван подошел ко мне, обнял одной рукой, погладил сына по спинке. — Может, животик просто болит? С кем не бывает.

— С кем не бывает? — я подняла на него глаза, полные слез. — Ваня, это уже третий раз за две недели! И раньше ведь так не было. Николички! Он же у нас как часы был. Ел, спал, гулял. А сейчас что?

Петя снова издал жалобный стон, и меня аж передернуло. Я прижала его к себе крепче. Два годика ему всего, а он уже столько натерпелся.

— Врачи что говорят? — спросил Иван, отстранившись и нахмурившись.

— А что врачи? «Здоровый ребенок», говорят. «Может, колики», «может, что-то съели», «может, индивидуальная реакция». Все пробы сдали, анализы. Все чисто. Ничего не находят! Я уже весь интернет перерыла, все форумы мамочек изучила. Симптомы, ну вот точь-в-точь, как будто ему что-то подмешивают!

— Маша, ну что за бред ты несешь? Кто ему что подмешивать будет? Ты совсем уже с ума сошла на нервной почве.

— А кто его кормит, кроме меня? Или тебя? — я посмотрела на него в упор. — Никто ведь, Ваня. Вот только… кроме Людмилы Сергеевны.

Иван отшатнулся, как будто я его обожгла.

— Мать? Моя мать? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Она его обожает! Души в нем не чает!

— Души не чает? — я горько усмехнулась. — Души она в нем не чает, а мне каждый день по телефону или при личной встрече талдычит, что я «плохая мать», что я «не умею кормить ребенка», что «ты его совсем угробишь своей едой». Как будто я ему яд даю! А я даю ему лучшие пюре, каши, все свежее, домашнее!

— Она просто волнуется, Маш. Она же бабушка. Хочет как лучше.

— Хочет как лучше, Ваня? И поэтому сидит у нас по полдня, пока я в магазин отлучусь или по делам? А потом Петя начинает маяться. Она говорит, что «он наголодался» или «твоя еда ему не подходит». При этом каждый раз наровит ему дать то печенье, то конфетку, то еще какую-нибудь ерунду, хотя прекрасно знает, что мы ему этого не даем! Каждый раз, Ваня! И потом начинается.

— Ты преувеличиваешь, — Иван покачал головой.

— Преувеличиваю? А вчера? Она посидела с ним всего час, пока я за посылкой на почту бегала. Вернулась — Петя спит, весь бледный, вялый какой-то. А она сидит, чай пьет, и говорит: «Ну вот, наконец-то уснул. Что-то твой супчик ему сегодня не пошел, пронесло его знатно. Пришлось ему молочка с травами дать, успокоить. Ты, Маша, наверное, ему что-то несвежее дала».

— Ну вот видишь, сама сказала, пронесло его. Значит, твой суп.

— Суп я готовила вчера вечером! Он только сварился, свежайший! Ты его тоже ел, и тебе ничего! А Петя сразу после нее. У него ведь еще и высыпания на теле постоянно появляются, как будто аллергия. Врачи опять разводят руками: «Ничего не найдено, может, реакция на что-то домашнее». А она при этом все время говорит, что «я его не тем мажу, не тем кормлю». Она, Ваня, она.

Иван отвернулся, отошел к окну. Он молчал, и это молчание было для меня страшнее любых криков.

— Ты не можешь это серьезно говорить, Маша. Это моя мать.

— А это мой сын, Ваня. Наш сын. И ему плохо. Ему очень плохо.

Я пошла в детскую, уложила Петю, который, наконец, уснул, обессилевший от плача. А сама села на кухне, обхватив голову руками. В голове крутилась одна мысль: что делать?

На следующий день я не выдержала. Позвонила Ольге, своей старой подруге. Мы с ней еще с института дружим, она всегда была мне как сестра. Она тоже уже мама, у нее дочке шесть лет. Кто, как не она, меня поймет?

— Оль, ты можешь сегодня ко мне приехать? Мне нужно с тобой срочно поговорить. Не могу больше.

— Машуль, что случилось? Ты плачешь? — тут же заволновалась Оля.

— Приедешь — расскажу. Пожалуйста.

Через час Ольга уже сидела у меня на кухне. Я поставила чайник, достала печенье, но сама даже прикоснуться к еде не могла. Просто сидела напротив, глядя на нее пустыми глазами.

— Ну, рассказывай. Что там у вас? Я же вижу, ты совсем извелась. Что опять с Петей?

— Оль, Петя совсем плохой. Ну, то есть, не так, чтобы совсем, но… он постоянно болеет. То понос, то рвота, то высыпания какие-то. Слабость постоянная. Он не такой, как раньше. Он вялый, капризный. И знаешь, что самое странное? Врачи ничего не находят. Ничего!

— Да что ты говоришь? Совсем ничего? Может, правда, на что-то реагирует? У моей вот, когда маленькая была, на молоко сыпало. Но это же сразу понятно было.

— Нет, Оль. Все тесты сдали, на все аллергены. Все чисто. А мне кажется, я знаю, почему. Или, по крайней мере, подозреваю.

Оля отставила чашку и внимательно посмотрела на меня.

— Колись. Что там у тебя на уме?

— Моя свекровь, Людмила Сергеевна. Она, кажется, что-то подмешивает Пете в еду.

Ольга чуть не поперхнулась чаем. Ее глаза округлились.

— Маша, ты что, серьезно? Это ведь… это же безумие! Своя внука? Зачем?

— Я не знаю зачем, Оль. Ну, точнее, догадываюсь. Она ведь меня с самого начала не любит. Всегда считала, что я Ване не пара. Что я его «увела», «окольцевала». А когда Петя родился, началось: «Ой, Маша, ты плохая мать. Ой, ты его не так кормишь. Ой, он у тебя болеет, потому что ты что-то не то ему даешь».

— Так она ведь, наоборот, должна радоваться, что у нее внук есть. Это же смысл жизни для многих бабушек.

— А для нее смысл жизни — доказать, что я ни на что не гожусь. Что Ваня выбрал не ту жену. И что даже ребенка я воспитать не могу. Вот она и пытается создать «доказательства» того, что Петя болеет из-за меня. Чтобы Ваня увидел, что я «не справляюсь».

— Это просто ужас, Маш. Но подмешивать? Это же… это же уголовная статья. Вред здоровью ребенка. Это не просто «не любить невестку».

— Я не знаю, Оль. Но каждый раз, когда она остается с ним наедине, а это бывает часто, потому что она любит заскочить «помочь» или «посмотреть», Петя потом начинает себя плохо чувствовать. Я ее пару раз заставала, как она ему тайком печеньку сует, хотя я говорила, что нельзя. А потом он болеет. И она сидит с таким довольным лицом, говорит: «Ну вот, опять Маша его чем-то накормила». Словно злорадствует.

— А Иван что говорит?

— Иван? — я горько усмехнулась. — Иван меня не слушает. Говорит, что я параноик. Что это его мать, она никогда не сделает ничего плохого внуку. Что это я все придумываю от усталости.

— Ну это понятно, его ведь мать. Ему сложно поверить. А ты уверена, что она что-то подмешивает, а не просто дает что-то, что ему не подходит?

— Не знаю, Оль. Но симптомы уж очень похожи на… ну, на то, что ему что-то дают, что вызывает расстройство пищеварения. И ведь не один раз! Это систематически! И высыпания. Знаешь, как будто что-то раздражает кишечник, а потом это проявляется на коже.

— Ужас какой, Маша. Просто ужас. И что ты собираешься делать? Ждать, пока Петя совсем ослабнет?

— Я не знаю, Оль. Я просто не знаю. Мне страшно. Мне за Петю страшно. И я не могу ничего доказать.

— Ты не можешь доказать? А может, можешь? — Оля вдруг выпрямилась, и в ее глазах появился огонек. — Маш, а камеры? Скрытые камеры? Поставь на кухне, в детской. Это же не так сложно сейчас.

У меня аж дух перехватило. Я об этом даже не думала. Мне казалось, это какой-то шпионский фильм.

— Камеры? Но… это же… как-то… некрасиво. За своей свекровью следить?

— Некрасиво? А травить собственного внука это красиво? — Оля резко ответила. — Маша, речь идет о здоровье и, возможно, жизни твоего ребенка! Какие тут «красиво»? Ты должна быть его защитницей, в первую очередь. Никому нельзя доверять, если речь идет о таком. Особенно когда врачи разводят руками. И если Иван тебе не верит, то это единственный способ все доказать. Тебе нужны факты. Видео. Железные доказательства.

Я задумалась. Оля была права. Это не про «красиво», это про безопасность моего сына. Моего маленького Пети.

— А где их взять? Эти камеры? Они дорогие?

— Да сейчас полно всего. Можно заказать маленькие, которые на флешку пишут, их и не видно будет. Или IP-камеры, которые на телефон сразу транслируют. Мой муж, кстати, недавно такие ставил у себя в гараже, от воров. Может, попросить его? Он тебе все настроит.

— А он не проболтается? — я недоверчиво посмотрела на нее.

— Да нет, он же понимает, что это серьезно. Ему и не говори, что это для твоей свекрови. Скажи, что переживаешь за Петьку, пока дома никого нет, мол, няню проверяешь или там клининг. Он все поймет.

Я почувствовала прилив надежды. Это был выход. Единственный выход.

— Спасибо, Оль. Спасибо огромное. Ты мне глаза открыла.

— Да что там, Маш. Ты главное, действуй. И держи меня в курсе. Это ведь такое дело… Я даже не представляю, как ты это переживаешь.

Мы еще долго сидели на кухне, Оля пыталась меня хоть немного отвлечь, рассказывала про свою дочку, про работу. Но в моей голове уже созревал план. Я должна была узнать правду. Любой ценой.

Разговор с Иваном был непростым. Я решила не говорить ему про свои подозрения насчет его матери напрямую. Я просто сказала, что очень переживаю за Петю и хочу установить камеры, чтобы «контролировать ситуацию», когда мы отлучаемся. Сказала, что это для нашего спокойствия, вдруг что-то случится, а мы не узнаем.

— Камеры? Маш, ну зачем? Это же наш дом. Мы доверяем людям, которые здесь бывают.

— Ваня, ну это же не просто так. Петя ведь болеет. А что, если он упадет, или чем-то подавится, а нас не будет рядом? Как мы узнаем? Это же не для слежки, а для безопасности ребенка. И потом, это может помочь врачам, если мы запишем приступ, вдруг они увидят что-то, что упускают.

— Ну, не знаю, — он почесал затылок. — Это как-то… странно.

— Странно? А то, что наш ребенок мучается, это не странно? Я сплю плохо, нервничаю постоянно! Я не могу так больше, Ваня. Пожалуйста. Ради Пети. Если ничего не будет, то и отлично. Зато мое сердце будет спокойно.

Я видела, что он колеблется. Мои слова про его мать так задели его тогда, что он не хотел даже обсуждать это. Но беспокойство за сына все же взяло верх.

— Ладно, — тяжело вздохнул Иван. — Но только аккуратно. Чтобы никто не заметил. А то получится, что мы тут всех подозреваем.

— Конечно, аккуратно. Оля мне посоветовала, ее муж знает, какие лучше. Поможет нам установить.

Иван позвонил мужу Ольги, договорился. Через пару дней у нас уже стояли две маленькие, незаметные камеры: одна на кухне, другая в детской. Я их спрятала так, чтобы их невозможно было заметить с первого взгляда. Одну за вазочкой с фруктами, другую среди детских игрушек на полке. Иван был не в восторге от этой затеи, но согласился, видя мое отчаяние.

Началась неделя ожидания. Свекровь, как обычно, зачастила к нам. «Забежала посмотреть, как внучок», «принесла свои пирожки», «помогла с уборкой». Я старалась вести себя как обычно, но внутри все сжималось от напряжения. Каждый ее приход был для меня пыткой. Я ловила себя на мысли, что слежу за каждым ее движением, каждым словом.

Петя продолжал себя чувствовать неважно. То живот болел, то сыпь вылезала. Людмила Сергеевна не упускала случая, чтобы в очередной раз упрекнуть меня.

— Маша, ну вот опять он весь вялый. Видно, ты его чем-то не тем накормила. Я же говорила, эти твои покупные пюре, они же все с химией. Надо домашнее, из своих овощей.

— Людмила Сергеевна, я сама ему готовлю. И овощи покупаю на рынке, у проверенной бабушки, — я старалась сохранять спокойствие.

— Ну не знаю, не знаю. Может, ты его просто перекармливаешь? Или наоборот, недокармливаешь. Вот в наше время… — она начинала свою обычную песню, а я просто кивала, чтобы не раздувать конфликт. Внутри у меня все кипело.

Каждый вечер, когда Петя засыпал, я дрожащими руками включала запись. Просматривала часами, отматывала, присматривалась. Сначала ничего. Обычные разговоры, как она играет с Петей, как кормит его, когда я отлучаюсь. Я уже начала думать, что Ольга ошибалась, что я все это придумала. Стало так стыдно за свои мысли. За то, что я посмела подумать такое о матери Ивана.

На седьмой день, когда я уже почти отчаялась, я увидела это. Людмила Сергеевна осталась с Петей на кухне. Я отлучилась в магазин за хлебом, на пятнадцать минут. На записи она сначала кормила Петю нашим обычным овощным пюре, он ел без особого аппетита. Потом она отвернулась от него, достала из своей сумки маленький пузырек. Маленький, без этикетки. Быстро открыла его, капнула несколько капель в ложку с пюре, потом перемешала. И, улыбаясь, протянула Пете.

Мое сердце упало в пятки. Я не могла поверить своим глазам. Прокрутила назад, снова посмотрела. Она сделала это так ловко, так незаметно, что если бы не камера, я бы никогда не догадалась. А потом она достала из сумки маленькую пачку печенья, которого я никогда не покупала Пете, потому что знала, что оно с кучей сахара и добавок. Сунула ему в ручку. Петя с удовольствием откусил.

Потом я просмотрела запись из детской. Людмила Сергеевна укладывала Петю спать. А когда он уже почти уснул, она взяла его бутылочку с молоком, которую я приготовила заранее. Открыла ее, снова достала тот же самый пузырек, и уже более свободно, не прячась, потому что ребенок почти спит, плеснула в молоко. Несколько секунд трясла бутылочку, чтобы перемешать, а потом поставила ее обратно. Через несколько минут Петя застонал во сне. Он проснулся, начал плакать, схватившись за живот. Людмила Сергеевна подошла к нему, погладила по голове, и со словами: «Ну вот, опять у тебя животик болит, бедненький», — протянула ему эту бутылочку с «успокаивающим молочком».

Меня начало трясти. Я выключила запись, но картинка стояла перед глазами. Ее лицо, ее спокойная улыбка, ее руки, подмешивающие эту гадость моему ребенку. Это был не «несчастный случай», не «неумение кормить». Это было злонамеренное, хладнокровное вредительство. С этого пузырька, с этой пачки печенья, с этого «успокаивающего молочка» и начинались все беды Пети.

Я не могла больше ждать. Нужно было показать это Ивану. Прямо сейчас.

Иван пришел домой поздно. Я сидела на кухне, в полной темноте, и ждала его. Он вошел, включил свет, увидел меня и нахмурился.

— Маша, что случилось? Почему ты не спишь? И свет выключен.

— Ваня, иди сюда. Мне нужно тебе кое-что показать. Срочно.

Он подошел, посмотрел на меня. Видимо, увидел в моих глазах что-то такое, что сразу понял: произошло что-то серьезное.

— Что случилось? С Петей все в порядке?

— С Петей… — я сглотнула ком в горле. — С Петей все будет в порядке. Но ты должен это увидеть. Сядь.

Иван сел напротив, его лицо было напряженным. Я включила ноутбук, нашла нужные фрагменты записи. Нажала на «воспроизвести».

Сначала он смотрел молча. Как Людмила Сергеевна кормит Петю. Как отворачивается. Как достает пузырек. Как капает что-то в пюре. Его глаза расширялись с каждой секундой. Лицо стало пепельно-серым. Руки сжались в кулаки.

Потом запись из детской. Бутылочка с молоком. Пузырек. Снова капли. Перемешивание. И Петя, плачущий от боли.

Когда запись закончилась, Иван сидел, не двигаясь. Несколько минут в кухне стояла полная тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

— Это… — начал он, но голос сорвался. — Этого не может быть. Это монтаж. Маша, ты что, мне голову морочишь?

— Какой монтаж, Ваня? Ты что, не видишь? Это она. Твоя мать. Своими руками! Она травит нашего сына!

— Нет! Нет! Она не могла! Она же его любит! — Иван вскочил, начал ходить по кухне взад-вперед.

— Любит? Так она его любит? А зачем она это делает, по-твоему? Зачем она в тайне подмешивает ему что-то, что вызывает у него понос, рвоту, сыпь? Что, Ваня? Скажи мне!

— Я не знаю! Я… я не верю! Это какая-то ошибка! Она просто хотела ему что-то дать, чтобы он успокоился, какой-нибудь сироп от кашля, может, он не записан в видео, а ты что-то не так поняла?

— Какой сироп от кашля? У него нет кашля! И это явно не сироп! Это пузырек без этикетки! И каждый раз, когда она это делает, Петя болеет! Неужели ты не видишь взаимосвязи? Ты же не дурак, Ваня!

— Она не могла! Моя мама… Моя мама не такая! Она не сделает ничего плохого ребенку!

— А это что, по-твоему? — я указала на экран ноутбука. — Это что? Это доброта? Это любовь? Она его, Ваня, осознанно, регулярно отравляет! Хочешь, я тебе покажу все записи за неделю? Хочешь, ты увидишь, что это не один раз, а постоянно? Каждый раз, когда она остается с ним наедине! Каждый раз!

Он замер посреди кухни, его плечи опустились. Лицо было бледным, как полотно.

— Зачем… Зачем она это делает?

— А зачем она все время говорит, что я плохая мать? Что я его неправильно кормлю? Что твоя жена ни на что не годится? Зачем, Ваня? Чтобы доказать тебе это! Чтобы ты увидел, что твой ребенок болеет, потому что «я плохая мать». Чтобы я сломалась, а ты от меня отвернулся! Чтобы она снова стала самой главной женщиной в твоей жизни, а я бы сошла с дистанции! Разве не так?

Иван медленно опустился на стул, обхватил голову руками. Его трясло.

— Это безумие… Просто безумие… Моя мать… Свой внук…

— Она не просто ему слабительное подмешивает, Ваня. Посмотри, какие у него высыпания. Это что-то еще! Что-то, что разрушает его изнутри. Это не просто месть, это попытка причинить серьезный вред!

— Надо… Надо вызвать полицию, — прошептал он, подняв на меня полные ужаса глаза. — Немедленно. Это не может так оставаться. Моя мать… но это переходит все границы.

Я кивнула. С облегчением, что он наконец-то поверил. Но с болью, видя, как рушится его мир.

— Ты уверен, Ваня? Это ведь твоя мать.

— Какая мне разница, чья она мать, если она травит моего ребенка? Нашего ребенка! Нет, Маша, так нельзя. Это преступление. Нельзя оставлять это безнаказанным. Никто не имеет права так поступать с ребенком. Тем более с собственным внуком.

Он достал телефон. Его руки дрожали, когда он набирал номер. Я сидела рядом, обняв его за плечи. Мой мир тоже рушился, но Петя должен был быть в безопасности.

Полиция приехала быстро. Двое мужчин в форме, серьезные, с блокнотами. Иван показал им видеозаписи, все те же фрагменты, которые я ему демонстрировала. Полицейские смотрели молча, их лица становились все мрачнее.

— Мы должны поговорить с вашей матерью, — сказал один из них, когда видео закончилось. — Это очень серьезные обвинения. Вред здоровью ребенка. Это не шутки.

— Мы сами ей позвоним, — сказал Иван, его голос звучал твердо, хотя я видела, что ему это давалось с трудом. — Пусть приедет. Здесь. Так будет лучше.

Мы позвонили Людмиле Сергеевне. Иван сказал, что нам нужно срочно поговорить, что Петя опять себя плохо чувствует, и мы хотим посоветоваться. Она приехала через полчаса, вся такая, как всегда, «заботливая» и «обеспокоенная».

— Ну что там опять у вас? — она вошла, бросив взгляд на полицейских. — Ой, а это кто к вам? Что, опять Петенька плохо? Я же говорила, Маша, ты его совсем… — она запнулась, увидев, как Иван смотрит на нее.

— Мама, — начал Иван, его голос был низким и угрожающим. — Присядь. Нам нужно серьезно поговорить.

Она села, но явно нервничала. Полицейские представились.

— Людмила Сергеевна, к вам есть несколько вопросов. Касательно здоровья вашего внука.

— А что с моим внуком? — она нахмурилась. — Я всегда только добра ему желаю! Это Маша его не тем кормит, не так ухаживает! Я ей сто раз говорила!

— Вы что-то подмешивали Пете в еду? Или питье? — прямо спросил один из полицейских.

Ее лицо исказилось. Глаза забегали.

— Что? Нет! Да как вы смеете такое говорить? Я? Своему внуку? Вы что, совсем с ума сошли? Это все она! — она указала на меня. — Это она меня оговаривает! Она меня ненавидит!

— У нас есть видеодоказательства, Людмила Сергеевна, — спокойно сказал полицейский, кивнув на ноутбук. — Хотите посмотреть?

Ее взгляд метнулся к экрану. Я включила запись. Снова те же кадры. Пузырек. Капли в пюре. Капли в молоко. И ее лицо, абсолютно спокойное, довольное.

Она смотрела, и ее лицо постепенно менялось. От отрицания к ужасу, потом к ярости, а потом к какой-то безысходности. Когда видео закончилось, она сидела, не двигаясь, лишь тяжело дышала.

— Что вы туда подмешивали, Людмила Сергеевна? — спросил полицейский.

Она молчала.

— Мы возьмем образцы из бутылочки, из остатков еды. Мы проведем экспертизу, и все равно узнаем, — добавил второй полицейский. — Лучше вам сказать сейчас. Что это было?

Она подняла на нас глаза. Глаза были полны слез, но это были не слезы раскаяния, а слезы обиды. И злости.

— Я… я просто хотела… Чтобы она поняла… Что она ни на что не годится! — прорыдала она. — Чтобы Ваня увидел, какую жену он выбрал! Чтобы Петя болел, а она не знала, что делать! Чтобы она признала, что я лучше знаю, как ребенка воспитывать! Это было слабительное… и немного… кое-что для… чтобы высыпало…

Мое сердце сжалось от ужаса. Она призналась. Вслух. Просто чтобы «доказать», что я плохая мать.

— Людмила Сергеевна, вам предъявляются обвинения в умышленном причинении вреда здоровью малолетнего ребенка, — сказал полицейский. — Мы вынуждены вас задержать.

Она начала кричать, вырываться. Иван стоял, как каменное изваяние, глядя на свою мать, которую уводили полицейские. Он не сказал ни слова. Только смотрел, как его мать, женщина, которая дала ему жизнь, уходит, чтобы ответить за свои чудовищные деяния. Я подошла к нему, взяла за руку. Его рука была холодной как лед.

Все закрутилось быстро. Были допросы, суды. Людмила Сергеевна пыталась все отрицать, говорила, что я ее подставила, что видео подделаны. Но экспертиза показала наличие в бутылочках и остатках пюре тех самых сильнодействующих слабительных и веществ, вызывающих аллергические реакции. Врачи подтвердили, что именно это и вызывало у Пети все те симптомы, от которых он так страдал. Было доказано, что вещества могли причинить серьезный вред его здоровью.

На одном из заседаний, когда судья зачитывал приговор, Людмила Сергеевна даже не смотрела на нас с Иваном. Она смотрела в пустоту. Ей дали реальный срок. За причинение вреда здоровью ребенка. Ее адвокат пытался обжаловать, но все было бесполезно. Доказательства были неопровержимы.

После всего этого Петя, наконец, начал поправляться. Медленно, но верно. Высыпания прошли, пищеварение наладилось. Он снова стал тем жизнерадостным, активным мальчиком, каким был раньше. Его глаза снова сияли, а не были потухшими от постоянной боли.

Мы с Иваном полностью разорвали все контакты с Людмилой Сергеевной. Для Ивана это было тяжелейшее испытание. Он потерял мать, какой знал ее. Но он выбрал семью, выбрал меня и Петю. Мы стали еще ближе, еще крепче. Эта трагедия, как ни странно, сделала нас сильнее.

— Как он сегодня? — спросил Иван вечером, когда я уложила Петю спать. Он сидел на кухне, пил чай.

— Спит, как сурок. И не кашлял сегодня совсем, и животик не болел, — я улыбнулась, садясь напротив него. — Он совсем другой стал, Ваня. Посмотри, он уже бегает, смеется. Как будто и не было всех этих ужасов.

— Слава Богу, — прошептал Иван. — Я до сих пор не могу поверить. Что это была… моя мать.

— Я знаю, Ваня. Я знаю, как тебе тяжело, — я взяла его за руку, сжала. — Но мы справились. Мы защитили Петю. А это самое главное.

— Самое главное, — он посмотрел на меня, и в его глазах была и боль, и благодарность. — Ты молодец, Маша. Ты его спасла. И нас всех.

Я ничего не ответила, просто прижалась к его плечу. Наконец-то в нашем доме воцарился покой. Наконец-то Петя был в безопасности. И больше никто, никогда не посмеет причинить ему боль. Справедливость восторжествовала, хоть и такой страшной ценой. Но мой сын был жив и здоров, а это было для меня самым главным.