Я кружилась в медленном вальсе посреди гулкого, пахнущего старым паркетом и мастикой зала Дома культуры. Рука Виктора — теплая, надежная, со следами старых мозолей от баянных ремней — уверенно поддерживала меня за талию. Мне шестьдесят один год. Пять лет вдовства, серых, тягучих будней и бесконечных забот стерли из моей памяти ощущение того, что я вообще-то женщина. А тут я поймала себя на том, что улыбаюсь — открыто, без оглядки, чувствуя, как внутри расправляется что-то давно забытое, теплое и живое.

— Хорошо идешь, Ларочка, — тихо сказал Виктор, заглядывая мне в глаза. — Будто всю жизнь со мной в паре танцевала. Легко тебе со мной?

— Легко, Витя, — я смущенно прикрыла глаза, боясь спугнуть это мгновение нежданной нежности. — Давно мне не было так спокойно.

Но в кармане моей вязаной кофты уже вибрировал телефон. Я знала, кто звонит, даже не глядя на экран. Моя младшая сестра Нина. Она звонила с упрямой регулярностью каждые сорок минут, чтобы напомнить: моё место дома, у постели нашей восьмидесятичетырехлетней матери, а не на «глупых спевках». Сестра давно и прочно записала меня в бесплатные сиделки, лишив права на малейшую личную жизнь, и любая моя попытка вырваться из этого круга воспринималась ею как бунт и предательство семьи.

Музыка затихла. Виктор аккуратно отпустил мою руку, но напоследок слегка сжал мои пальцы своими теплыми ладонями. Мы прошли к ряду потрепанных кресел у стены, где отдыхали остальные участники нашего самодеятельного хора «Зорянка». Я достала жужжащий телефон. На экране светилось имя сестры.

— Да, Нина, я слушаю, — тихо сказала я, отойдя к высокому окну, за которым кружились первые осенние листья.

— Ты где вообще пропала? — тут же взвился в трубке резкий, пронзительный голос сестры. — Мать уже два раза спрашивала, где её капли. Я тут на работе с ног валюсь, копейку лишнюю пытаюсь в магазине выстоять, а ты на своих попелушках развлекаешься! У тебя совесть есть, Лариса?

— Нина, я ведь предупреждала тебя три дня назад, что сегодня у нас генеральная репетиция, — постаралась я говорить как можно спокойнее, хотя сердце уже привычно сжалось от чувства вины. — Я приготовила маме обед, покормила её, дала дневные лекарства. Вечерние капли нужно дать только в шесть часов. Сейчас половина пятого. Я буду дома через сорок минут.

— «Буду через сорок минут»! — передразнила Нина. — А если ей плохо станет? Она старый человек, ей уход нужен постоянный! А ты бросила её ради своих песенок под гармошку. Смешно смотреть, Лариска, взрослая баба, вдова, а ведешь себя как девчонка легкомысленная. Ладно, давай бегом домой, мне еще в вечернюю смену выходить, не заставляй меня дергаться.

Короткие гудки больно ударили по ушам. Я вздохнула, пряча телефон в сумку. Чувство вины, которое Нина годами заботливо взращивала во мне, снова тяжелым обручем сдавило грудь. Пять лет назад умер мой муж Сергей. Мы прожили душа в душу почти сорок лет, и его уход стал для меня сокрушительным ударом. Я замкнулась в своей квартире, утопая в слезах и одиночестве. Нина тогда быстро сориентировалась: «Ларочка, тебе надо отвлечься. Давай ты к маме переедешь? Ей тяжело одной, да и тебе веселее будет». Я согласилась, надеясь обрести утешение в заботе о близком человеке. И не заметила, как это согласие превратилось в добровольный домашний арест.

Нина, которая жила в соседнем квартале, постепенно полностью переложила на меня все заботы о маме. Приборка, готовка, покупка лекарств, бесконечные походы по врачам — всё это легло на мои плечи. Сама Нина работала продавщицей в местном гастрономе и прикрывалась тяжелым графиком как щитом. «Я работаю, я устаю, у меня семья, дочь взрослая в областном центре учится, ей помогать надо!» — заявляла она при любой попытке разделить обязанности по уходу за престарелой матерью. В итоге я оказалась привязана к маминой квартире намертво, не имея возможности выйти даже в парикмахерскую без детального отчета перед сестрой.

Хор «Зорянка» стал моей единственной отдушиной. Я записалась туда полгода назад в тайне от Нины, просто чтобы не сойти с ума от монотонности дней. И именно там я встретила Виктора. Он был вдовцом, руководил нашим маленьким ансамблем и играл на баяне так, что у меня замирало сердце. В его глазах не было жалости, которую я привыкла видеть от окружающих, зато было много понимания, тепла и того тихого мужского интереса, от которого у меня внутри снова робко запели струны.

— Опять сестра выговаривает? — Виктор подошел незаметно, держа в руках два пластиковых стаканчика с горячим чаем. От него пахло мятой и легким одеколоном.

— Да, Витя, — я грустно улыбнулась, принимая стаканчик. — Мама волнуется, капли пора давать. Нужно бежать.

— Подожди, Ларочка, не спеши так, — он мягко остановил меня, коснувшись моего плеча. — У нас ведь через две недели поездка. Наш хор пригласили на Волжский фестиваль в Мышкин. Три дня выступлений, теплоходная прогулка, свежий воздух. Я уже забронировал места в автобусе и номера в гостинице для всех наших. Поедешь со мной? Нам очень нужен твой сопрано. Да и… я очень хочу, чтобы ты поехала. Мы побудем вдвоем, без этой вечной суеты.

У меня перехватило дыхание. Три дня на Волге! Настоящий праздник, музыка, река, свобода… И Виктор рядом. Человек, который за эти несколько месяцев стал мне бесконечно дорог. Но реальность тут же окатила меня ледяной водой.

— Ох, Витя… — я покачала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Как же я поеду? На три дня? Нина меня живьем съест. Она и так за каждую репетицию устраивает мне допросы с пристрастием. А тут уехать… Маму ведь не оставишь одну, ей восемьдесят четыре. Нина скажет, что я эгоистка, бросила мать ради развлечений.

— Ларочка, но ведь Нина — такая же дочь, как и ты, — тихо, но твердо произнес Виктор. — Почему весь груз тащишь ты одна? У тебя есть право на свою жизнь, на маленькую передышку. В конце концов, на свое счастье. Ты ведь хочешь поехать?

— Очень хочу, Витя. Больше всего на свете хочу, — призналась я, глядя в его добрые, понимающие глаза.

— Тогда подумай, как это устроить, — он сжал мою руку. — Я не буду тебя заставлять или уговаривать насильно. Ты должна сама принять это решение. Сама выбрать себя. Если решишься — я сделаю всё, чтобы эти три дня стали для тебя самыми счастливыми.

Я шла домой пешком, крепче обычного сжимая ручки своей сумки. Слова Виктора крутились в голове, сталкиваясь с привычными догмами, которыми меня пичкала сестра. «В твои годы о душе пора думать, а не о мужиках!», «Мать — это святое, ты обязана принести себя в жертву!». Но почему жертву должна приносить только я? Нина прекрасно устраивала свою жизнь: бегала по подругам, ездила в гости к дочери, покупала себе обновки, пока я безвылазно сидела в четырех стенах маминой хрущевки.

Когда я вошла в квартиру, Нина уже ждала меня в прихожей. Она стояла, прислонившись к косяку, и демонстративно смотрела на часы.

— Ну наконец-то! Явилась артистка больших и малых театров, — язвительно процедила она. — Мать там уже истомилась вся. Я ей чай разогрела, но беседовать с ней у меня времени нет, мне бежать надо.

— Спасибо, Ниночка, что побыла с ней, — тихо сказала я, разуваясь. — Как мама себя чувствует?

— Как-как… Как старый человек! — раздраженно бросила сестра, натягивая свое модное пальто. — Давление немного скачет. Ты давай, следи за ней лучше. И вообще, Лариса, завязывала бы ты с этим своим хором. Соседки по дому уже шепчутся. Вчера Марья Ивановна из тридцать второй спрашивает меня: «Что это твоя Лариска под ручку с каким-то мужиком у ДК прохаживается? Не рановато ли после Сережи утешение нашла?». Мне сквозь землю провалиться хотелось от стыда!

Мне показалось, что меня ударили наотмашь. Горло перехватило от обиды.

— Нина, Сережи нет уже пять лет, — дрожащим от сдерживаемых слез голосом ответила я. — И Виктор — прекрасный, уважаемый человек, вдовец. Почему я должна стыдиться того, что общаюсь с ним? Я ведь не делаю ничего дурного.

— Общаешься? — Нина зло прищурилась. — В шестьдесят один год любовь крутишь? Смех да и только! Поздняя любовь, подумать только… Тебе стыдиться этого надо, Лариса, а не оправдываться. У тебя внуки скоро будут, а ты о глупостях думаешь. Твой долг сейчас — мать досмотреть спокойно, а не по свиданиям бегать. Всё, я ушла, у меня смена тяжелая, не то что твои песни.

Она громко хлопнула дверью, оставив меня стоять в темной прихожей. Из комнаты послышался слабый мамин голос:

— Ларочка, дочка, это ты?

Я вытерла набежавшую слезу, натянула на лицо привычную мягкую улыбку и вошла в комнату.

— Да, мамочка, я. Принесла твои капли. Как ты себя чувствуешь, родная?

Мама сидела в своем глубоком кресле, обложенная подушками. На её бледном лице светились умные, хоть и уставшие глаза. Она внимательно посмотрела на меня, вздохнула и покачала головой.

— Опять с Нинкой повздорили? Слышала я, как она шумела. Громкая она у нас, вся в отца покойного.

— Всё хорошо, мамочка, не переживай, — я присела на край её кровати, протягивая ложку с лекарством. — Просто устали обе.

— Не ври мне, Лара, — тихо сказала мама, послушно выпив капли. — Я хоть и старая, но из ума еще не выжила. Нинка из тебя веревки вьет, а ты и рада уступать. Всю жизнь ты у меня безотказная была, всё для других, всё для семьи. Сначала за Сережей своим ухаживала, когда он болел, теперь вот около меня привязана. А сама-то когда жить будешь?

Я промолчала, бережно укрывая мамины ноги теплым пледом. Но слова мамы глубоко запали мне в душу. Неужели она действительно видит и понимает мою жертвенность? И главное — не требует её?

Следующие несколько дней превратились для меня в сплошное испытание. Я твердо решила разобраться в ситуации с Ниниными «тяжелыми сменами». Мне давно казалось странным, что сестра, работая в обычном гастрономе, умудряется быть занятой круглосуточно. И случай предоставил мне такую возможность.

В четверг днем мне на телефон пришло сообщение от Нины. Я машинально посмотрела на экран телефона, пока мама спала после обеда.

«Лариса, у меня экстренная подработка, напарница заболела. Остаюсь на вторую смену до позднего вечера. К маме зайти не смогу вообще. Пожалуйста, сходи в аптеку на Ленина, купи ей новый флакон кардиомагнила и приготовь свежий бульон».

Я вздохнула, оделась и пошла в аптеку. Путь мой лежал мимо небольшого, уютного кафе «У фонтана», расположенного прямо за углом торгового центра. Погода стояла теплая, солнечная, и летняя веранда кафе была еще открыта. Проходя мимо, я случайно бросила взгляд на угловой столик у окна, скрытый раскидистой туей в кадке.

У меня внутри всё заледенело. За столиком сидела Нина. На ней было новое яркое пальто, на плече висела дорогая сумочка, которую я раньше у неё не видела. На столе стояли бокалы с вином, десерты и фруктовая тарелка. Рядом с ней сидел импозантный мужчина лет пятидесяти пяти, которого она кокетливо гладила по рукаву пиджака. Нина смеялась — громко, раскатисто, выглядя абсолютно счастливой, ухоженной и ничуть не уставшей. Никакой тяжелой смены, никакой больной напарницы. Сестра просто развлекалась, пока я бежала через весь город за лекарствами для мамы, чувствуя себя виноватой за каждый лишний шаг.

Я замерла на тротуаре, не в силах пошевелиться. В груди поднялась горячая, удушающая волна обиды и злости. Все эти годы Нина бессовестно лгала мне! Она выставляла меня эгоисткой, стыдила за общение с Виктором, а сама в это время устраивала свою личную жизнь, пользуясь моей безотказностью как бесплатным ресурсом. Для неё я была удобной ширмой, глупой старшей сестрой, которую можно в любой момент нагрузить домашней работой и чувствовать себя свободной.

Я не стала устраивать сцену у кафе. Повернулась и медленно пошла в аптеку, а затем домой. В голове звенела пустота, которая постепенно заполнялась холодной решимостью. Хватит. Моя доброта и терпение закончились.

В субботу у нас в Доме культуры была важная репетиция. Мы прогоняли программу для фестиваля в Мышкине. Виктор стоял у сцены, дирижируя нашим маленьким коллективом, и его глаза светились гордостью за нас. Я пела свою партию, стараясь вложить в голос всю ту боль и надежду, что бурлили во мне последние дни. Но тут мой телефон, лежавший на крышке пианино, снова зашевелился и зажужжал. Одна из хористок недовольно покосилась на меня.

Я сбросила вызов. Через минуту телефон зазвонил снова. Потом еще и еще. Нина была настойчива. На четвертый раз я не выдержала, извинилась перед Виктором и вышла в пустой коридор ДК.

— Да, Нина, что случилось? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

— Лариса! Ты с ума сошла? — закричала сестра в трубку так громко, что её голос эхом разнесся по пустому коридору. — Маме плохо! У неё давление под двести, голова раскалывается, она лежит и стонет! Где тебя носит со своими спевками? Срочно беги домой, вызывай скорую! Если с ней что-то случится из-за твоего упрямства, я тебе этого никогда не прощу! Ты меня слышишь?

У меня подкосились ноги. Давление двести — это очень опасно, у мамы слабое сердце. Паника мгновенно сковала разум. Я забежала в зал, на ходу натягивая куртку.

— Витя, мне нужно бежать, — задыхаясь, проговорила я. — Маме очень плохо, Нина звонила, там давление под двести, скорую надо…

Виктор мгновенно посерьезнел. Он отложил баян и подошел ко мне.

— Успокойся, Ларочка. Я отвезу тебя на машине, так будет быстрее. Пойдем.

Мы долетели до маминого дома за десять минут. Виктор припарковал машину у подъезда и пошел вместе со мной. Я взлетела на третий этаж, дрожащими руками открыла замок и ворвалась в квартиру, ожидая увидеть страшную картину.

Но в квартире было тихо. Пахло жареной картошкой. Из кухни неспешно вышла Нина. На ней был домашний халат, в руке она держала чашку с чаем.

— О, прибежала-таки, — спокойно, без тени испуга сказала она, отхлебывая из чашки. — Ну надо же, подействовало.

— Где мама? — закричала я, прорываясь мимо неё в комнату. — Где скорая?

Я вбежала в комнату. Мама лежала на кровати, но выглядела вполне нормально. На прикроватной тумбочке лежал тонометр.

— Ларочка, дочка, ты чего так кричишь? — удивленно спросила мама, приподнимаясь на локтях. — Что случилось-то?

— Мама, как твое давление? Нина сказала, что двести…

Мама удивленно посмотрела на сестру, которая вошла вслед за мной и встала у двери с победным видом.

— Какое двести, Лара? — тихо сказала мама. — Сто тридцать на восемьдесят. Мы с Нинкой только что мерили. Нормальное у меня давление.

Я медленно повернулась к сестре. Внутри меня всё дрожало от пережитого шока и поднимающейся ярости.

— Зачем ты наврала, Нина? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросила я. — Зачем ты устроила этот спектакль?

— А как тебя еще домой вернуть? — вызывающе ответила Нина, скрестив руки на груди. — Совсем от рук отбилась со своим хором. Мать бросила, по репетициям скачешь. Вот я и решила тебе напомнить, где твой настоящий дом и твои обязанности. Поволновать тебя полезно, чтобы эгоизм твой поубавить. Иди вон, суп разогрей, а то остыл весь.

В этот момент в прихожую вошел Виктор, который до этого скромно ждал у входной двери. Увидев его, Нина изменилась в лице. Её губы презрительно искривились.

— А это еще кто? Твой баянист? — зло бросила она. — Мужчина, вы вообще кто такой, чтобы в чужую квартиру заходить? У нас тут семейные дела, уходите отсюда!

Виктор не испугался и не разозлился. Он спокойно посмотрел на Нину, затем перевел взгляд на меня. В его глазах было столько поддержки и глубокого сожаления, что мне стало окончательно ясно: если я не сделаю этот шаг сейчас, я потеряю его навсегда. И потеряю саму себя.

— Лариса, я подожду тебя в машине, — тихо сказал Виктор, коснувшись моей руки. — Решай. Я приму любое твое решение. Но помни: твоя жизнь принадлежит тебе.

Он развернулся и спокойно вышел, прикрыв за собой дверь. Нина тут же разразилась ядовитым смехом.

— Слышала? «Твоя жизнь принадлежит тебе»! Философ выискался! Да кому ты нужна в свои шестьдесят один год, Лариска? Сиделкой при маме ты нужна, вот твоя роль! А он поиграет и бросит, им только одно от дурочек на старости лет надо. Не смей позорить меня и маму!

— Замолчи, Нина, — тихо, но так твердо сказала я, что сестра осеклась и удивленно вылупила глаза. Я никогда не говорила с ней таким тоном.

Я подошла к маминой кровати и присела на край. Мои руки всё еще слегка дрожали, но в голове была абсолютная, звенящая ясность.

— Мамочка, — я взяла маму за её сухую, теплую ладонь. — Ты действительно хочешь, чтобы я похоронила себя здесь? Чтобы я отказалась от единственной радости, от человека, который вернул мне желание жить?

Мама посмотрела на меня, и в её старых глазах блеснули слезы. Она крепко, насколько хватило сил, сжала мои пальцы.

— Нет, Ларочка, не хочу, — тихо, но разборчиво произнесла она. — Я ведь всё вижу. Нина молодая еще, сильная, а всё на тебя переложила. А сама гуляет, наряжается. Я молчала, дура старая, думала, вам так удобнее. А теперь вижу — заездили они тебя совсем. Езжай, дочка. Езжай на свой фестиваль. С Виктором езжай. Он хороший человек, я по глазам вижу. А я не пропаду. Не смей из-за меня жизнь губить, я свой век доживаю, а тебе еще жить да жить.

— Мама, ты что такое говоришь! — взвизгнула Нина, подбегая к кровати. — Какая поездка? Кто с тобой сидеть будет? У меня смены! Я не собираюсь из-за её капризов работу терять!

— А ты, Ниночка, поубавь тон, — строго сказала мама, повернувшись к младшей дочери. — Работаешь ты не так много, как поешь. Я ведь тоже не слепая. Хватит на сестре ездить.

Нина задохнулась от возмущения, схватила свою сумку и выбежала из квартиры, напоследок выкрикнув:

— Ну и пожалуйста! Делайте что хотите! Только если с матерью что случится — ко мне не прибегайте! Я умываю руки!

Дверь снова грохнула. В комнате повисла тишина. Я прижалась лицом к маминой руке, чувствуя, как слёзы облегчения катятся по моим щекам. Главный человек в моей жизни — моя мама — благословила меня на счастье. И теперь мне нечего было бояться.

Следующие два дня я провела в активных сборах и делах. Я больше не собиралась оправдываться или просить у Нины разрешения. Я действовала как взрослый, самостоятельный человек. Через знакомых по хору я нашла Елену Петровну — профессиональную сиделку с медицинским образованием и прекрасными отзывами. Мы встретились, обсудили все детали, я показала ей квартиру, познакомила с мамой. Мама одобрила кандидатуру Елены Петровны — женщина она была спокойная, чистоплотная и очень доброжелательная.

Я оплатила услуги сиделки на три дня вперед из своих скромных пенсионных сбережений. Это были мои деньги, и я имела полное право потратить их на то, чтобы подарить себе три дня свободы и счастья.

Нина все эти дни не звонила и не приходила, уверенная, что её бойкот заставит меня одуматься и приползти с извинениями. Она не знала, что я готовлю ответный ход.

Наступило утро отъезда. Пятница, семь часов утра. На улице стояла легкая осенняя прохлада, пахло прелой листвой и сыростью. Мы с Виктором договорились встретиться на автовокзале, откуда наш хор должен был отправиться на арендованном автобусе в Мышкин.

Я стояла на платформе автовокзала. На мне было яркое красное пальто, которое я не надевала со времен замужества, а в руке я держала маленький красный чемоданчик на колесиках. Рядом стоял Виктор. Он выглядел очень подтянутым, в своей чистой глаженой куртке, с аккуратной прической. В руках он держал блестящий металлический термос.

— Держи, Ларочка, — улыбнулся он, наливая в пластиковую крышку горячий, ароматный чай. — С чабрецом и мятой, сам заваривал специально для тебя. Чтобы согрелась перед дорогой.

— Спасибо, Витя, — я взяла стаканчик, вдыхая целебный пар, и почувствовала, как по телу разливается уютное тепло. Рядом с этим мужчиной я чувствовала себя защищенной и нужной.

В этот момент мой телефон в кармане запел. Я достала его. На экране снова светилось имя сестры. Но в этот раз я не почувствовала привычного страха или чувства вины. Только спокойную решимость.

Я не успела поднести трубку к уху, как из-за угла здания вокзала быстрыми шагами вышла сама Нина. Видимо, она решила устроить мне финальную сцену лично, узнав от общих знакомых время нашего отъезда. Лицо сестры было красным от гнева и быстрой ходьбы, глаза горели злобой.

— Ну что, всё-таки решилась? — закричала она на всю платформу, привлекая внимание редких прохожих. — Действительно уезжаешь? Бросаешь парализованную мать ради этого… ради своих утех? Да как тебе не стыдно, Лариса! Посмотри на себя! В красное вырядилась, чемоданчик собрала! Стыдоба на старости лет! Ты же мать бросаешь на произвол судьбы!

Я сделала глубокий вдох, спокойно поставила стаканчик с чаем на скамейку и повернулась к сестре. Я не стала кричать в ответ, не стала плакать. Мой голос звучал тихо, но так весомо, что Нина невольно замолчала, открыв рот.

— Я никого не бросаю, Нина, — спокойно произнесла я. — Послушай меня очень внимательно. И запомни то, что я сейчас скажу.

Я расстегнула сумку, достала из неё плотный прозрачный файл и протянула его сестре. Нина машинально взяла его, растерянно глядя на листы бумаги.

— Что это? — буркнула она.

— Это договор с лицензированным агентством сиделок и график дежурств, — твердо ответила я. — На ближайшие три дня я полностью оплатила услуги Елены Петровны. Она профессиональная сиделка. Она будет приходить к маме три раза в день: готовить, давать лекарства, мерить давление и помогать по хозяйству. Мама уже одобрила её. Так что мамочка под надежным присмотром, и твои крики про «произвол судьбы» больше не работают.

Нина побелела от злости и попыталась смять бумагу в руках.

— Какая сиделка? Откуда деньги? Ты с ума сошла, Лариса! Ты должна сама сидеть, ты старшая сестра!

— А вот со следующего понедельника, Нина, вступает в силу наш новый график ухода, — я указала пальцем на второй лист в файле. — Посмотри туда внимательно. Я расписала всё по справедливости. Пятьдесят на пятьдесят. Мои дни — вторник, четверг и суббота. Твои дни — понедельник, среда и пятница. Воскресенье делим пополам или нанимаем Елену Петровну в складчину. Все твои отговорки про «тяжелые смены» больше не принимаются. Я видела тебя в прошлый четверг в кафе «У фонтана» с твоим кавалером, когда ты якобы «валялась с ног» на работе. Так что свои сказки про каторжный труд оставь для кого-нибудь другого.

Нина открыла рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Её лицо пошло красными пятнами от стыда и разоблачения. Она явно не ожидала, что её обман раскроется так буднично и беспощадно.

— Я больше не буду твоей бесплатной прислугой, Ниночка, — продолжала я, глядя ей прямо в глаза. — Я люблю маму и буду ухаживать за ней в свои дни со всей заботой. Но в твои дни за неё отвечаешь ты. Не хочешь приходить сама — нанимай сиделку за свой счет. Моё рабство закончилось. И стыдить меня за мою позднюю любовь ты больше не посмеешь. Я заслужила своё право на счастье так же, как и любой другой человек.

У автовокзала послышался глухой рев мотора. Наш большой желтый автобус с табличкой «Заказной» медленно подкатил к платформе. Из окон махали руками мои девчата из хора.

Виктор подошел ко мне, бережно взял мой красный чемоданчик и улыбнулся.

— Пора, Ларочка. Автобус отправляется.

— Да, Витя, пошли, — ответила я.

Я повернулась к сестре, которая так и осталась стоять на платформе с зажатым в руках договором. На её лице смешались злость, растерянность и внезапный страх перед тем, что её привычный, удобный мир рухнул навсегда.

— До понедельника, Нина, — тихо сказала я. — В понедельник твоя смена у мамы. Не забудь.

Мы с Виктором поднялись по ступенькам в теплый салон автобуса. Двери с шипением закрылись, отрезая нас от холодного осеннего ветра и злых Нининых выкриков, которые она всё еще пыталась бросать нам вслед. Автобус плавно тронулся с места.

Я села на мягкое сиденье у окна. Виктор устроился рядом, накрыл мою руку своей теплой ладонью и ободряюще улыбнулся.

— Ну вот и всё, Ларочка. Ты справилась. Ты у меня умница.

Я посмотрела в окно на убегающие улицы нашего маленького городка. На душе было удивительно легко и чисто. Впервые за многие годы я чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а хозяйкой собственной судьбы. Я достала телефон и набрала мамин номер.

— Да, Ларочка! — тут же раздался в трубке бодрый мамин голос. — Доехала до вокзала? Всё хорошо?

— Да, мамочка, мы уже едем, — улыбнулась я. — Как ты там?

— Да замечательно! — весело отозвалась мама. — Леночка уже пришла, принесла мне свежих булочек с корицей, чай заварила. Мы тут телевизор смотрим. Ты не переживай за меня, пой там во всю силу, отдыхай! Заслужила ты это, дочка.

— Спасибо тебе, мамочка. Я скоро буду. Люблю тебя.

Я положила телефон в сумку и прислонилась головой к плечу Виктора. За окном автобуса расстилались бескрайние золотые поля, а впереди нас ждала величественная Волга, музыка и наша поздняя, трудная, но такая настоящая любовь, которой мы больше ни у кого не попросим разрешения стыдиться.

А как вы считаете, Лариса поступила правильно или всё же должна была уступить сестре ради спокойствия в семье?