В пять утра в нашей сестринской было особенно холодно. Я стояла у старой раковины, оттирая чайный налет с треснувшей кружки, и мои пальцы почти не чувствовали ледяную воду. Бойлер сломался еще во вторник, но чинить его никто не торопился. В санатории «Сосновый Бор» экономили на всем, что не касалось комфорта отдыхающих. А на комфорте персонала — тем более.

Сзади тихо скрипнула дверь. Я не оборачивалась, зная этот шаг. Легкий, уверенный, сопровождаемый шлейфом дорогих французских духов, которые никак не вязались с запахом хлорки и казенных коридоров. Это была Инна Сергеевна, наша старшая медсестра. Ей исполнилось сорок шесть, и выглядела она так, словно всю жизнь провела на курортах, а не на руководящей должности в провинциальной здравнице.

— Тамара Павловна, милая, как хорошо, что ты еще здесь, — пропела она своим ровным, сладким голоском, от которого у меня всегда начинало зудеть за ушами. — Выручай. Светочка с дневной смены позвонила, у нее у ребенка температура под сорок. Девочки задерживаются, а у нас сегодня заезд важный. Останешься до обеда?

Я повернулась, вытирая мокрые руки о серый вафельный фартук. Мои глаза после двенадцатичасового дежурства казались засыпанными сухим песком, а левое колено, чуткое к сырой осенней погоде, ныло так, что хотелось просто сесть на пол прямо здесь, у раковины.

— Инна Сергеевна, я вообще-то с ночи, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Три капельницы, два гипертонических криза в четвертом корпусе. Я на ногах с вчерашнего вечера. Мне домой надо, отдохнуть хоть немного.

Инна Сергеевна сокрушенно вздохнула, прижав ухоженную руку с аккуратным французским маникюром к груди. Ее лицо выразило такую глубокую, почти родственную скорбь, что неподготовленный человек сразу бы растрогался.

— Томочка, ну а кому сейчас легко? Сама понимаешь, работать некому. А тебе ведь все равно спешить некуда, дома никто не ждет, кота покормить некому. Дочка твоя далеко, в Новосибирске, квартира пустая. А тут людям помощь нужна. Ты же у нас запасная, всегда подстрахуешь.

Слово «запасная» резануло по ушам, хотя за последние несколько лет я слышала его сотни раз. В штатном расписании я значилась обычной палатной медсестрой. Но на деле для Инны Сергеевны я была той самой удобной деталью, которой затыкали любые дыры в графике. Заболел кто-то, ушел в запой, уехал на свадьбу к родственникам — всегда звали меня. Потому что у меня не было маленьких детей, ревнивого мужа или дачи, требующей постоянного присутствия. У меня была только моя тишина в пустой двухкомнатной квартире, оставшаяся после смерти мужа Михаила семь лет назад.

— Я останусь, Инна Сергеевна, — вздохнула я, сдаваясь под напором ее привычной манипуляции. — Но эти часы пойдут в двойном размере? Или хотя бы отгул дадите в пятницу?

Старшая медсестра ободряюще улыбнулась и легонько похлопала меня по плечу. От нее пахло лавандой и пудрой.

— Конечно, Томочка, все оформим. Ты же знаешь, я твои заслуги помню. В конце месяца обязательно решим вопрос с премией. Ну, иди, принимай пост в первом корпусе, там уже просыпаются.

Она ушла, а я осталась стоять у раковины. Я знала, что никакой премии не будет. И двойной оплаты тоже не будет. В расчетном листке эти часы снова проведут как «внутриминистерское совмещение» по какому-нибудь минимальному тарифу, а то и вовсе забудут внести, сославшись на ошибку в бухгалтерии. Сколько раз я пыталась спорить, мне всегда показывали пустые папки и говорили о тяжелом финансовом положении санатория. Но при этом сама Инна Сергеевна исправно меняла машины каждые три года, а главный врач строил уже второй загородный дом.

Я вышла в коридор. Было тихо, только где-то в конце галереи глухо шуршала швабра. Это Лида, наша новая санитарка, мыла полы после ночного дежурства. Лиде было тридцать два года, у нее было двое маленьких детей и муж, который ушел в туман, оставив ее с кучей долгов и кредитов. Она держалась за эту работу зубами, хотя получала сущие копейки.

Я подошла к ней, чувствуя, как при каждом шаге отзывается боль в пояснице.

— Лидочка, доброе утро. Ты как? — спросила я, прислонившись к стене.

Лида разогнулась, тяжело дыша. Ее бледное лицо было покрыто мелкими каплями пота, а из-под синей косынки выбились мокрые пряди светлых волос.

— Плохо, Тамара Павловна, — тихо, почти шепотом ответила она, оглядываясь на двери кабинетов. — Ноги не держат. Я вчера две смены отпахала, думала, сегодня высплюсь. Так Инна Сергеевна вчера вечером звонит и говорит: если сегодня не выйдешь за Аньку, можешь писать заявление по собственному.

Я нахмурилась.

— Какое заявление? Анька же молодая, здоровая, почему она опять не на смене?

— Так у нее зять приехал, они на шашлыки поехали, — горько усмехнулась Лида. — А мне деваться некуда. Инна Сергеевна прямо сказала: откажешься — найдем другую на твое место, желающих за забором полно. А у меня за садик не плачено, за квартиру долг. Как уволят — куда я пойду? Вот и мою. Спина трещит, а мою.

Я посмотрела на молодую женщину, и мне стало не по себе. Вся эта система в санатории держалась на страхе и безотказности таких, как мы с Лидой. Тех, кому некуда деться, у кого нет связей и влиятельных покровителей. Нас использовали как расходный материал, пока мы могли двигаться, а потом просто выбрасывали, заменяя новыми «запасными».

— Держись, Лидочка, — тихо сказала я, погладив ее по плечу. — Давай я тебе помогу немного, когда на посту закончу. Мне все равно до обеда куковать.

— Что вы, Тамара Павловна! Вы же сами еле живая после ночи, — испугалась Лида. — Не надо, я сама. Главное, чтобы Инна не увидела, а то опять кричать будет, что мы тут чаи распиваем и разговоры разговариваем.

Я вернулась на пост, чувствуя, как внутри закипает глухое, давно подавляемое раздражение. Это раздражение копилось годами, слой за слоем, как накипь в том старом чайнике. Я вспомнила, как три года назад меня лишили законного отпуска летом, потому что дочка главного врача решила выйти замуж, и всей администрации срочно понадобились выходные. Вспомнила, как меня заставляли переписывать журналы дежурств, чтобы скрыть ошибки процедурной медсестры Светочки, которая была племянницей кого-то из министерства здравоохранения. Светочка путала ампулы, а виноватой по документам пытались сделать меня, ведь я «запасная», меня можно и пожурить, я не обижусь.

К восьми часам утра коридоры начали заполняться отдыхающими. Это были в основном пожилые люди, приехавшие подлечить суставы и подышать чистым сосновым воздухом. Среди них был Григорий Матвеевич — наш постоянный пациент, семидесятилетний пенсионер, бывший инженер-строитель. Он приезжал к нам каждый год в октябре, селился в простеньком одноместном номере и всегда очень тепло общался с персоналом.

У Григория Матвеевича были плохие вены — тонкие, хрупкие, которые после первой же капельницы прятались так, что никто, кроме меня, не мог в них попасть. Молодые медсестры кололи его по пять раз, оставляя страшные синяки, а я всегда находила нужную точку с первого раза. Он называл мои руки «золотыми» и всегда старался сказать что-то приятное.

Вот и сейчас он неторопливо подошел к посту, опираясь на резную деревянную трость. В руках он держал огромный, невероятно красивый букет ярко-розовых осенних астр и георгинов.

— Доброе утро, Тамара Павловна! — улыбнулся он, и его лицо покрылось сетью добрых морщинок. — А я вот к вам. Специально с утра пораньше на местный рынок сходил, там бабушки такую красоту продают. Это вам. За ваши бессонные ночи, за ваше терпение и за то, что после ваших капельниц у меня руки не синие, как баклажаны.

Я растерялась. Букет был огромным, от него пахло осенней свежестью, мокрой землей и детством.

— Григорий Матвеевич, ну что вы… Зачем же тратились? — смутилась я, принимая цветы. — Это же моя работа. Рада, что вам легче.

— Работа работой, а человеческое отношение нынче дорого стоит, — серьезно сказал он, присаживаясь на банкетку рядом с постом. — Я ведь вижу, как вы тут горите. Каждую ночь на посту, всегда с улыбкой, всегда поддержите. Вы настоящий ангел этого корпуса, Тамара Павловна.

В этот момент из-за угла снова появилась Инна Сергеевна. Она вела под руку какого-то солидного мужчину в дорогом спортивном костюме — видимо, одного из новых VIP-пациентов, которые начали прибывать перед большой министерской проверкой. Увидев цветы в моих руках, она на секунду нахмурилась, но тут же натянула свою фирменную сияющую улыбку.

— Ой, Григорий Матвеевич, какая прелесть! — воскликнула она, подходя к нам. — Какие чудесные цветы! Как приятно, что наши гости так высоко ценят работу нашего коллектива!

Она повернулась ко мне, и ее глаза мгновенно стали холодными, как лед.

— Тамара Павловна, милая, у нас ведь по санитарным нормам на рабочем посту цветы держать категорически запрещено. Аллергены, сами понимаете. Давайте я их заберу и поставлю на главный ресепшен в административном корпусе. Пусть все наши гости и руководство видят, как у нас тепло и уютно.

И прежде чем я успела сказать хоть слово, она ловким, отработанным движением вытянула букет из моих рук. Григорий Матвеевич открыл было рот, чтобы возразить, но Инна Сергеевна уже щебетала, обращаясь к своему спутнику, увлекая его дальше по коридору.

Я осталась стоять с пустыми руками. Мои ладони все еще хранили прохладу стеблей, а в воздухе остался тонкий аромат астр, который быстро перебивался ее приторным парфюмом.

— М-да… — протянул Григорий Матвеевич, качая головой. — Ловко она. Прямо как на стройке — один кирпичи таскает, а прораб орден получает. Ты уж прости меня, дочка, хотел тебя порадовать, а вышло вон как.

— Ничего, Григорий Матвеевич, все хорошо, — тихо сказала я, хотя внутри все сжалось от обиды. — Главное, что вы поправились. А цветы… Пусть на ресепшене стоят, там действительно красивее.

— Не красивее, Тамара Павловна. Там они мертвые, для галочки. А здесь они были для души, — вздохнул старик, поднимаясь с банкетки. — Беречь тебе себя надо. Совсем тебя тут заездили.

Он ушел, а я села на стул, глядя на пустую столешницу. В этот момент я отчетливо поняла: для этого места я не человек. Я просто функция. Удобная, бесплатная, безотказная функция, у которой нет права даже на маленькую человеческую радость.

Домой я попала только в третьем часу дня. Голова раскалывалась, ноги гудели так, что я едва смогла разуться. Я выпила две таблетки обезболивающего, легла на диван прямо в одежде и мгновенно провалилась в тяжелый, бездорожный сон.

Мне снилось, что я бегу по бесконечному санаторному коридору, двери заперты, а сзади меня настигает голос Инны Сергеевны: «Томочка, вернись, работать некому…»

Проснулась я от резкого звука телефона. Было уже около восьми вечера. За окном стемнело, осенний дождь уныло барабанил по стеклу. Я нащупала трубку на тумбочке.

На экране светилось имя старшей медсестры.

Я замерла на секунду, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. Телефон продолжал настойчиво вибрировать, словно требуя немедленного подчинения. Я вздохнула и нажала на кнопку приема.

— Да, Инна Сергеевна.

— Томочка, дорогая, выручай! — ее голос в трубке звучал непривычно взволнованно, даже с некоторой паникой. — У нас ЧП. Завтра утром приезжает комиссия из министерства во главе с самим замминистра. А у нас Света процедурная умудрилась ногу подвернуть, лежит дома, встать не может. А Марина… у Марины спину прихватило так, что она разогнуться не может. В общем, некому выходить в ночь сегодня и завтра.

Я молчала, слушая ее сбивчивую речь. Мой мозг отказывался воспринимать информацию.

— Инна Сергеевна, я не поняла, — медленно произнесла я. — Вы хотите, чтобы я снова вышла в ночь? Сегодня?

— Да, Томочка! И сегодня, и завтра! Пожалуйста! Больше просто некому! Если комиссия увидит пустой пост или дежурную санитарку вместо медсестры — нам всем крышка. Санаторий лишат категории, урежут финансирование, мы все без работы останемся! Ты же понимаешь, какая это ответственность?

— Но я только что отработала полуторную смену! — мой голос сорвался на крик, чего я обычно никогда себе не позволяла. — Я спала всего пять часов! Как я могу выйти снова? Я же живой человек, Инна Сергеевна! Я просто упаду там у вас на посту и не встану!

— Тамара Павловна, — тон Инны Сергеевны мгновенно изменился. Исчезла вся сладость, проступил холодный, жесткий металл. — Я не поняла этого тона. Мы все работаем в экстремальных условиях. Ты работаешь в государственном учреждении, если ты забыла. И если ты отказываешься помочь коллективу в критический момент, то у меня возникнут большие вопросы к твоему профессиональному соответствию. У нас тут незаменимых нет, сама знаешь. На твое место мы быстро найдем человека, который понимает слово «надо».

Я слушала этот холодный, угрожающий голос, и внутри меня что-то оборвалось. Словно лопнула та самая струна, которая годами удерживала меня от резких шагов. Вся моя жизнь, все мои пятнадцать лет преданного труда, все бессонные ночи, за которые мне никто никогда не сказал простого человеческого спасибо, пронеслись перед глазами.

— Я выйду сегодня, Инна Сергеевна, — тихо сказала я.

— Вот и умница, Томочка, — удовлетворенно вздохнула она, возвращаясь к своему обычному елейному тону. — Я знала, что на тебя можно положиться. Жду к девяти вечера.

Я нажала отбой. Телефон выпал из моих рук на одеяло. Я сидела на диване, глядя в темноту комнаты. В голове была странная, звенящая пустота. Больше не было страха, не было обиды. Было только одно четкое, кристально ясное понимание: это предел. Дальше идти некуда.

К девяти вечера я была на посту. Мое лицо выглядело серым, под глазами залегли глубокие темные тени, которые не мог скрыть даже яркий свет люминесцентных ламп. Коллеги, дежурившие в дневную смену, сочувственно отводили глаза, быстро сдавая мне дела и торопясь уйти домой.

Эта ночь тянулась бесконечно. Я двигалась как автомат, выполняя привычные действия: мерила давление, раздавала таблетки, делала уколы. Пациенты видели мое состояние и старались лишний раз не беспокоить. Даже самые капризные из них молча забирали свои лекарства и тихо уходили в палаты.

Около трех часов ночи на пост заглянула Марина — та самая процедурная медсестра, у которой якобы «прихватило спину». Она пришла забрать какие-то свои вещи из процедурного кабинета. Выглядела она вполне здоровой и бодрой, на ней были новые дорогие сапоги, а из сумки торчал край модного журнала.

Увидев меня, Марина смутилась, но тут же попыталась оправдаться:

— Ой, Томочка, ты дежуришь? Ну надо же… А Инна сказала, что кого-то из другого корпуса вызвали. Как ты? Спина-то у меня действительно… ну, отпустило немного после мази. Ты уж извини, что так вышло.

Я посмотрела на нее. Спокойно, без злости. Мне вдруг стало так легко, словно я смотрела на нее через толстое стекло.

— Все нормально, Марина, — тихо сказала я. — Иди домой. Тебе отдыхать надо.

— Да-да, побегу, — засуетилась она, убирая журнал в сумку. — Ты держись тут. Чуть-чуть осталось.

Она быстро ушла, а я осталась одна. Я подошла к окну. Дождь прекратился, небо на востоке начало медленно светлеть, окрашиваясь в холодные свинцовые тона. В стекле отражалось мое лицо — лицо немолодой, бесконечно уставшей женщины, которая всю жизнь пыталась быть хорошей для всех, забыв о себе.

— Хватит, — прошептала я своему отражению. — Больше этого не будет.

В восемь часов утра начался самый ответственный момент недели — утренняя планерка. Обычно она проходила в закрытом кабинете главного врача, но сегодня, из-за приезда министерской комиссии, Инна Сергеевна решила устроить показательное построение прямо в центральном холле первого корпуса. Ей хотелось продемонстрировать идеальный порядок и готовность персонала перед лицом высокого начальства.

В холле собрались все: врачи, медсестры, санитарки, даже некоторые пациенты, которые ждали начала процедур, сидели на диванчиках вдоль стен. Среди них был и Григорий Матвеевич, который внимательно наблюдал за происходящим.

Инна Сергеевна, одетая в белоснежный, безупречно отглаженный халат, стояла в центре холла рядом с главным врачом. Ее лицо буквально светилось от гордости и важности момента. Она держала в руках папку с графиками и отчетами.

— Уважаемые коллеги! — звучным, торжественным голосом начала она. — Сегодня у нас особенный день. Наш санаторий принимает высокую комиссию. Мы должны показать максимальный уровень профессионализма и заботы о наших отдыхающих. Все службы работают в штатном режиме. График дежурств на ближайшие дни составлен с учетом всех требований.

Она сделала паузу, обвела взглядом присутствующих и, найдя меня глазами, сладко улыбнулась:

— Особую благодарность хочется выразить нашей Тамаре Павловне. Она у нас настоящий пример верности долгу. Вот и сегодня, несмотря на тяжелую смену, она великодушно согласилась подстраховать коллектив и выйти в следующую ночную смену, чтобы обеспечить бесперебойную работу первого корпуса.

По холлу прошел легкий гул. Некоторые медсестры сочувственно вздохнули, кто-то опустил глаза.

Я сделала шаг вперед. Мои шаги гулко раздавались в притихшем холле. Я чувствовала на себе взгляды десятков глаз, но мне больше не было страшно. Внутри меня жила странная, холодная уверенность.

— Нет, Инна Сергеевна, — спокойно и отчетливо произнесла я. Мой голос прозвучал удивительно ровно, без единой дрожи.

В холле мгновенно воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как на улице шумит ветер в ветках сосен.

Инна Сергеевна на секунду замерла, ее улыбка словно приклеилась к лицу. Она явно не поверила своим ушам.

— Что вы сказали, Тамара Павловна? — переспросила она, и ее голос стал на полтона ниже.

— Я сказала: нет, — повторила я, глядя ей прямо в глаза. — Я не выйду сегодня в ночь. И завтра тоже не выйду.

Главный врач, стоявший рядом с ней, удивленно поднял брови и зашуршал какими-то бумагами. Инна Сергеевна начала стремительно бледнеть, на ее шее выступили красные пятна гнева.

— Тамара Павловна, вы в своем уме? — зашипела она, делая шаг ко мне и пытаясь говорить тише, но в тишине холла каждое ее слово было слышно до последнего угла. — Вы что здесь устраиваете? Какой саботаж перед проверкой? Вы понимаете, что вы делаете? Вы срываете работу отделения!

— Я не срываю работу, — так же спокойно ответила я. — Я отработала две ночные смены подряд почти без перерыва на сон. Сегодня должна быть третья ночь. По трудовому кодексу это грубейшее нарушение. Мой организм физически не способен выдержать такую нагрузку. Я просто совершу ошибку при введении препаратов, и пострадают люди.

— У нас форс-мажор! — сорвалась на крик Инна Сергеевна, забыв о приличиях и присутствии пациентов. — У нас люди болеют! Светочка с температурой, у Марины спину прихватило! Кто работать будет? Вы обязаны подстраховать! Вы всегда были нашей запасной!

— Я больше не запасная, Инна Сергеевна, — ответила я, глядя на нее с глубоким сожалением. — Я палатная медсестра с фиксированным графиком. И если у вас болеют сотрудники, то это ваша задача как руководителя — организовать работу так, чтобы не гробить оставшихся людей. Назовите вслух, кто именно должен работать сегодня по графику. Почему эти люди дома, а я должна за них умирать на посту без всякой двойной оплаты, которую вы мне обещаете каждый месяц и никогда не выплачиваете?

По холу пронеслись вздохи. Главный врач нахмурился, переводя взгляд с меня на Инну Сергеевну.

— Тамара Павловна, как вы смеете… — задохнулась от возмущения старшая медсестра. — Да я вас… Да мы вас уволим сегодня же за невыполнение распоряжения руководства! Вылетите отсюда по статье!

— А вот увольнять не надо! — вдруг раздался громкий, уверенный голос из угла холла.

Все повернулись. С диванчика поднялся Григорий Матвеевич. Он опирался на свою трость, и его лицо было суровым.

— Я как пациент этого санатория уже пять лет сюда езжу, — громко сказал он, глядя на главного врача. — И все пять лет вижу одну и ту же картину. Тамара Павловна на посту и днем, и ночью. А ваши молодые фаворитки только чай пьют да по телефону разговаривают. Мы по ночам только Тамару Павловну и видим! Если вы ее уволите — мы, отдыхающие, напишем коллективную жалобу в министерство! И расскажем, как тут людей до полусмерти загоняют, пока начальство себе дачи строит!

— Григорий Матвеевич, успокойтесь, пожалуйста, это внутренние дела… — попытался вставить главный врач, но его перебили.

— И не только пациенты напишут! — вперед неожиданно вышла Марина. Ее лицо было бледным, но глаза горели решимостью. Она посмотрела на Инну Сергеевну. — Хватит молчать. Тамара права. Вы нас годами запугиваете увольнениями, заставляете работать за двоих, а премии себе забираете. Моя спина тут ни при чем, Инна Сергеевна. Вы сами мне вчера сказали: сиди дома, Тамара все равно выйдет, ей спешить некуда. Мне стыдно, что я молчала. Больше не буду.

В холле поднялся настоящий шум. К Марине подошла Лида с шваброй в руках, ее глаза блестели от слез, но она стояла твердо.

— И меня увольнением пугали! — выкрикнула Лида. — Каждый день пугают! Мы не рабы!

Инна Сергеевна стояла посреди холла, переводя растерянный, испуганный взгляд с меня на Марину, потом на Лиду и бушующих пациентов. Вся ее уверенность, весь ее лоск мгновенно испарились. Она выглядела жалкой и загнанной в угол.

Главный врач, оценив масштаб катастрофы и понимая, что через час здесь действительно будет министерская комиссия, быстро поднял руки, призывая к спокойствию.

— Тихо! Пожалуйста, тихо! — закричал он. — Никаких увольнений не будет. Мы разберемся в ситуации. Тамара Павловна, пройдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

Я молча кивнула. Я повернулась к коллегам и пациентам, которые смотрели на меня с поддержкой и уважением, каких я не чувствовала за все годы работы. На душе было удивительно спокойно.

В кабинете главного врача я не стала устраивать скандалов, не кричала и ничего не требовала. Я просто положила на его стол лист бумаги.

— Что это, Тамара Павловна? — тихо спросил он, выглядя уставшим и постаревшим.

— Это заявление о переводе меня на дневную ставку в реабилитационный кабинет физиотерапии, — спокойно ответила я. — Там уже полгода вакансия свободна, вы знаете. Моя квалификация позволяет мне там работать. График с девяти до пяти, без ночных смен. Если вы не подпишете, я напишу заявление на увольнение по собственному желанию прямо сейчас.

Главный врач долго смотрел на заявление, потом на меня. Он понимал, что если я уйду совсем, скандал с пациентами и жалобы в министерство ему не замять.

— Хорошо, Тамара Павловна, — вздохнул он, беря ручку. — Я подпишу. С понедельника приступайте на новом месте. Но кто же сегодня в ночь… — он осекся, не договорив.

— Это задача вашей старшей медсестры, — ответила я, забирая подписанный документ. — У нее большой штат.

Я вышла из кабинета. В холле уже никого не было — все разошлись по процедурам. Я пошла в сестринскую, чтобы переодеться и забрать свои вещи.

У окна в коридоре я увидела свой букет астр и георгинов. Кто-то — я подозреваю, что это была Лида — забрал его с ресепшена и поставил здесь, в простую стеклянную банку с водой.

Я подошла к окну, взяла букет в руки. Цветы были свежими, на их лепестках дрожали капли воды. За моей спиной был пустой ночной пост, который больше не имел надо мной никакой власти. Солнце наконец-то пробилось сквозь тяжелые осенние тучи, и его яркие, золотые лучи залили весь коридор, раскрасив серые стены в теплые, живые цвета.

Я прижала цветы к груди и впервые за много лет улыбнулась по-настоящему. Я знала, что впереди меня ждет новая, спокойная жизнь, где мое время и мой труд наконец-то будут принадлежать мне самой.

Я шла по аллее санатория к выходу, вдыхая чистый, умытый дождем воздух, наполненный ароматом хвои. Впереди были выходные. Мои личные, неприкосновенные выходные, которые никто не мог у меня отнять.

А как вы считаете, правильно ли поступила Тамара, отказавшись терпеть дальше, или ей стоило проявить гибкость ради сохранения мира в коллективе?