Зинаида Павловна замерла в дверях гостиной, держа в руках влажную тряпку для пыли. На полированном паркете, где еще утром лежала ровная полоса осеннего солнца, высились серые башни из гофрокартона. Некоторые коробки были перевязаны грубой бечевкой, врезавшейся в разбухшие углы, другие топорщились рассохшимся скотчем, из-под которого торчали пожелтевшие страницы и куски ветхой марли.
Борис стоял на табурете возле центрального книжного шкафа. На нем были старые спортивные брюки с пузырями на коленях и фланелевая рубашка с засаленными манжетами. В руках он держал увесистый том в темном ледериновом переплете — четвертый том собрания сочинений Герцена из библиотеки ее отца.
— Боря, что ты делаешь? — тихо спросила Зинаида. Голос ее прозвучал глухо, словно в пустом коридоре вокзала.
Борис даже не повернул головы. Он сноровисто опустил Герцена в раскрытый картонный ящик, стоявший прямо на журнальном столике, и потянулся за пятым томом.
— Освобождаю рабочую плоскость, Зиночка. Ты же сама видишь, у нас завал. Вчера привезли партию из профессорской квартиры на Петроградской. Там прижизненный Гумилев, три номера «Аполлона» с утратами, но вполне восстановимых, и подшивка «Нивы» за шестнадцатый год. Не на пол же их бросать. Бумага сырость тянет мгновенно.
— Ты снимаешь книги моего отца, — сказала она, сделав шаг в комнату. — Мы договаривались только о двух нижних полках в кабинете. Для тех редких брошюр, которые мы собирались каталогизировать вместе. Помнишь?
Борис спрыгнул с табурета. Паркетины под его войлочными тапками жалобно скрипнули. Он достал из нагрудного кармана очки в проволочной оправе, протер их подолом рубашки и водрузил на крупный, пористый нос.
— Зина, ну к чему этот провинциальный педантизм? Твой отец был уважаемым методистом, царство ему небесное, но этот Герцен — массовое советское издание пятьдесят шестого года. Тираж триста тысяч экземпляров. Он на рынке стоит пятьдесят рублей в базарный день, да и то никто не берет, потому что у каждого второго на даче пылится. А у меня вещи музейного уровня. Им нужен сухой воздух, вентиляция и правильное соседство. Мы же договорились делать общее дело.
— Я не договаривалась выбрасывать свою семью в коробки под стол, — ответила Зинаида, глядя на ровный строй оставшихся томов, где на месте первых четырех книг уже зияла пыльная пустота.
Она вспомнила, как все начиналось пять месяцев назад. В мае, в полуподвальном зале районной библиотеки, где проходил вечер памяти Иннокентия Анненского, Борис сидел в третьем ряду. Он был в вельветовом пиджаке, держал в руках потертый кожаный портфель с латунными застежками и задавал докладчику тонкие, въедливые вопросы о датировке ранних верлибров. Зинаида, проработавшая тридцать два года в старших классах с углубленным изучением литературы, сразу выделила его из десятка случайных слушателей.
Потом они пили чай в крошечной кондитерской за углом. Борис рассказывал о себе скупо, но с тем легким налетом романтического подвижничества, который так подкупает одиноких интеллигентных женщин. Он называл себя вольным исследователем книги, спасателем забытых автографов, человеком, который возвращает культуре ее материальную память. Его крошечная однокомнатная квартира на первом этаже в хрущевке у железной дороги, по его словам, совершенно не годилась для хранения хрупких раритетов: там текли трубы, пахло сырым подвалом, а соседи сверху заливали прихожую дважды в год.
Через три месяца после знакомства Борис впервые остался у нее ночевать в просторной трехкомнатной квартире сталинского дома, доставшейся Зинаиде от родителей. Высокие потолки, широкие подоконники, ряды добротных застекленных шкафов, пахнущих старым деревом и воском. Для Бориса это место стало откровением.
— Здесь дышится иначе, — повторял он, трогая пальцами корешки прижизненных изданий Блока и Фета, собранных еще дедом Зинаиды. — Вот где должна жить настоящая книга. В тишине, в достоинстве.
А потом он предложил привезти «небольшую часть архива». Всего пять-шесть коробок, отобранных для совместного описания. Зинаида, уставшая от непривычной тишины пустых комнат после выхода на пенсию, обрадовалась. Ей казалось, что впереди их ждет долгая, несуетливая осень: негромкие разговоры под лампой с зеленым абажуром, шорох пожелтевших страниц, составление аккуратного рукописного указателя.
Но вместо пяти коробок через неделю прибыл грузовой фургон.
— Это временно, пока я не арендую бокс с терморегуляцией, — уверял тогда Борис, вытирая пот со лба и руководя двумя хмурыми грузчиками. — Не волнуйся, душа моя, мы все систематизируем. Ты даже не заметишь.
Теперь, спустя полтора месяца, квартира напоминала оптовый склад макулатуры на грани банкротства. Прихожая была заставлена узкими пачками журналов, перевязанных шпагатом, о которые Зинаида каждое утро сбивала пальцы ног. В кабинете, где раньше стоял удобный диван для чтения, громоздились связки прейскурантов дореволюционных скобяных лавок и технические справочники тридцатых годов. Запах ванили и сухого клея, который Зинаида любила с детства, сменился тяжелым, удушливым духом подвальной плесени, мышиного помета и нафталина.
— Ты опять не начинала карточки? — Борис нахмурился, глядя на пустой край обеденного стола, где лежали стопка чистых бланков и шариковая ручка.
— Я готовила обед. И ходила в аптеку за каплями для глаз, — сказала Зинаида, убирая тряпку в карман фартука.
— Зина, мы теряем темп. Я же просил тебя: до вечера нужно описать тридцать позиций по сельскому хозяйству. Год издания, количество страниц, наличие гравированных таблиц, утраты на корешках. Завтра утром приедет покупатель из Твери, он берет оптом всю ветеринарию и агрономию до сорок первого года. Если не будет описи, он собьет цену вполовину. Ты понимаешь, что мы теряем живые деньги?
— Мы теряем? — Зинаида медленно подошла к столу. — Боря, скажи, пожалуйста, с каких пор твой бизнес стал нашим общим делом? Я учительница. Я согласилась помочь тебе с поэзией Серебряного века, потому что мне это было интересно. Но я не нанималась сортировать прейскуранты минеральных удобрений и ветеринарные вестники.
Борис шумно вздохнул, снял очки и потер переносицу. Лицо его приняло выражение глубокого, снисходительного терпения — так взрослые смотрят на капризничающего первоклассника.
— Зинаида Павловна. Давай без институтских истерик. Ты сидишь дома. Пенсия у тебя, прямо скажем, скромная, коммуналка за эти хоромы съедает треть. Я покупаю продукты, я оплачиваю интернет, я приношу в дом деньги. Но я не могу разорваться между закупками, оценкой, реставрацией и тупой писаниной. Ты филолог или кто? Составить двадцать строк описания по стандарту — это полчаса работы для человека с высшим образованием.
— Для меня это не просто писанина. Это мой дом, Борис. Посмотри вокруг.
Она обвела рукой комнату. На старинном круглом столе из карельской березы лежали моток упаковочной пленки, диспенсер со скотчем, издававший при работе омерзительный визг, и цифровые кухонные весы, на которых Борис взвешивал бандероли перед отправкой. На светлой обивке кресла темнело сальное пятно от чьего-то старого переплета.
— Ну посмотрел, — огрызнулся он. — Нормальная рабочая обстановка. Люди работают, чтобы жить. Или ты думала, что редкие книги берутся из воздуха в золоченых обложках? Они приходят из пыли, из подвалов, от безумных наследников, которым лишь бы на бутылку хватило! Я эту квартиру спасаю от омертвения. Ты здесь сидела как сыч в склепе со своими воспоминаниями. А теперь здесь жизнь идет, движение, коммерция!
— Коммерция мне здесь не нужна, — отрезала Зинаида. — Я прошу тебя сегодня же убрать коробки из прихожей. Ко мне завтра заходит племянница с ребенком, им буквально негде раздеться.
Борис усмехнулся, полез в карман за платком и громко высморкался.
— Племянница подождет. Скажи ей, пусть на следующей неделе приходит. У меня завтра две отправки через транспортную компанию, коридор освободится только к четвергу. А коробки отца я пока поставлю на балкон. Там сухо, если дождь косой не пойдет.
Зинаида почувствовала, как внутри нее что-то щелкнуло — сухо, резко, безболезненно. Словно лопнула туго натянутая струна, оставив после себя звенящую, кристальную пустоту.
— На балкон Герцена ставить нельзя. Там влажность восемьдесят процентов, — произнесла она совершенно ровным голосом.
— Да сдался тебе твой Герцен! — сорвался Борис, повысив голос. — Кому он нужен? Ты сама его открывала последние двадцать лет? Стоит мертвым грузом, место занимает! В доме должен быть хозяин, Зина, и порядок должен быть рациональным, а не сентиментальным. Все, я ушел на склад за упаковочной лентой. Чтобы к шести часам ветеринария была в таблице. Я проверок устраивать не хочу, мы взрослые люди.
Он натянул куртку, грубо пихнул ногой мешавшую открыть замок коробку в коридоре и хлопнул входной дверью так, что звякнули подвески на хрустальной люстре.
Зинаида осталась стоять посреди гостиной.
Тишина вернулась в квартиру, но это была не прежняя благородная тишина, а замусоренное, униженное молчание захваченного дома. Она подошла к ящику, куда Борис швырнул тома ее отца. Достала первый, открыла. На форзаце аккуратным учительским почерком папы, синими чернилами, было выведено: «Павлу от коллег по кафедре. Май 1957 года. Дерзай, друг».
Она бережно провела пальцем по выцветшей строчке. Потом закрыла том, подошла к книжному шкафу и вернула книгу на ее законное место. Затем вторую. Третью. Четвертую. Пальцы двигались уверенно, дрожь в руках пропала.
После этого Зинаида прошла в кабинет, села за свой старый письменный стол, отодвинув в сторону стопку чужих каталогов, и открыла ежедневник. На третьей странице у нее был записан телефон соседа снизу, Аркадия Семеновича, бывшего начальника автобазы, у которого зять держал небольшую частную диспетчерскую грузоперевозок.
Она набрала номер.
— Аркадий Семенович? Добрый день, это Зинаида Павловна с четвертого. Простите за беспокойство. Скажите, пожалуйста, контакт вашего зятя еще актуален? Мне нужна машина с двумя трезвыми, аккуратными грузчиками. Срочно. На сегодня, часам к семи вечера. Да, объем приличный, коробок шестьдесят, может, чуть больше. Нет-нет, я не переезжаю. Просто возвращаю чужие вещи владельцу.
Записав в блокнот тариф и номер водителя, Зинаида аккуратно положила трубку на рычаг стационарного аппарата. В груди было холодно и удивительно спокойно.
Она прошла на кухню, поставила чайник, выпила две таблетки валерьянки и вернулась в коридор. До возвращения Бориса оставалось два часа. Времени на сантименты не было.
Зинаида достала из кладовки широкий малярный скотч и черный маркер. Она подошла к первой стопке в прихожей. Коробки с чужими книгами она не открывала — ей было брезгливо даже прикасаться к их содержимому. Но она методично, с привычной учительской четкостью, начала нумеровать ящики и заклеивать те, что были раскрыты.
«№ 1. Журналы», — вывела она на борту серого картона.
«№ 2. Каталоги».
«№ 3. Сельское хозяйство».
Когда раздался звонок домофона, на часах было без десяти семь. Зинаида нажала кнопку, открыла дверь на площадку и выглянула на лестницу. Снизу поднимались двое крепких парней в чистых темно-синих комбинезонах, а следом за ними, тяжело дыша, поднимался Борис с тремя большими рулонами пузырчатой пленки под мышкой.
Увидев открытую дверь и стопки коробок, уже сдвинутые к самому выходу, Борис остановился на площадке между этажами.
— Это что еще за парад? — спросил он, переводя дыхание. — Зина, ты с ума сошла? Куда ты ящики вытащила? Я же сказал, отправка только завтра!
— Проходите, ребята, — не обращая на него внимания, спокойно сказала Зинаида грузчикам. — Вот эти коробки, которые стоят вдоль стены в прихожей, и все, что сложено в кабинете слева от окна. Всего шестьдесят четыре места. Будьте любезны, аккуратно, там бумага, она тяжелая.
— Стоять! — заорал Борис, протискиваясь мимо парней и влетая в квартиру. Лицо его пошло багровыми пятнами, галстук, который он надевал для солидности на встречи, сбился набок. — Вы кто такие? Положите на место! Это частная собственность! Зина, ты в своем уме? Что ты устроила?
Грузчики переглянулись. Тот, что был постарше, с короткой бородкой, спокойно посмотрел на Зинаиду:
— Хозяйка, мы работаем или как? Время идет, подача машины оплачена.
— Работаем, — твердо сказала Зинаида. — Молодой человек, берите первые номера. Вот этот угол выносим в первую очередь.
— Я полицию вызову! — Борис встал в проеме гостиной, растопырив руки. Рулоны пленки с глухим стуком упали на пол и покатились в разные стороны. — Это грабеж! Здесь раритеты на сотни тысяч рублей! Ты не имеешь права трогать мои вещи!
Зинаида подошла к нему вплотную. Она была ниже его на голову, сухая, подтянутая, в своем строгом шерстяном кардигане, но Борис под ее взглядом невольно опустил руки.
— Послушай меня внимательно, Борис Аркадьевич, — произнесла она тихим, отчетливым голосом, каким когда-то усмиряла самый шумный одиннадцатый «Б». — Никакой полиции ты вызывать не будешь, потому что у тебя нет ни договора аренды этого помещения, ни зарегистрированного предпринимательства, ни документов на половину этого хлама, купленного за наличные без чеков у случайных людей. Это первое.
Борис дернул щекой, но промолчал.
— Второе, — продолжала она. — Твои вещи никто не присваивает. Машина за мой счет доставит весь этот груз по адресу твоей постоянной регистрации. На улицу Седова. Квитанцию об оплате перевозки я вручу тебе прямо сейчас. Если ты не хочешь, чтобы твои раритеты промокли под дождем возле твоего подъезда, я советую тебе сесть в кабину вместе с водителем и лично проконтролировать разгрузку.
— На Седова? — в голосе Бориса прорезался настоящий, не наигранный ужас. — Ты с ума сошла? У меня там ремонт в коридоре, там стены ободраны, там места нет даже для одной раскладушки! Куда я это дену? Ты понимаешь, что ты губишь тиражи? Это уникальный фонд!
— Это товар, Борис. Обыкновенный пыльный товар, на котором ты решил заработать, превратив мою квартиру в бесплатный склад, а меня — в бесплатную рабочую силу.
— Я о нас заботился! — почти визгливо выкрикнул он, пока грузчики методично, пара за парой, уносили ящики на лестничную клетку. — Я думал, мы пара! Я думал, у нас общие цели, духовная близость! Мы же вечерами стихи читали! Я тебе Гумилева привез, надпись на обороте показывал!
— Ты читал стихи, пока тебе нужно было занять территорию, — сказала Зинаида. В горле на секунду встал ком, но она сглотнула его, не позволив глазам повлажнеть. — А потом ты начал указывать мне, куда девать книги моего отца. Ты решил, что пожилая одинокая учительница будет счастлива мыть за тобой полы и заполнять учетные карточки ради того, чтобы в доме просто пахло мужскими ботинками. Ты ошибся.
— Ты сухарь, — прошипел Борис, отступая к входной двери, потому что двое рабочих ловко протиснулись мимо него с тяжелой стопкой энциклопедий. — Обычная черствая училка. Всю жизнь по указке прожила и сдохнешь среди своих пыльных папок! Ни семьи, ни детей, теперь и меня выгоняешь! Да кому ты нужна на старости лет со своими принципами?
Зинаида даже не дрогнула. Она достала из кармана кошелек, отсчитала две пятитысячные купюры и протянула водителю, который как раз поднялся за очередной партией:
— Это за работу и за подъем на пятый этаж без лифта на улице Седова. Разгрузите все прямо в его квартиру. Ключи у гражданина есть.
Водитель кивнул, спрятал деньги в карман и выразительно посмотрел на Бориса:
— Гражданин, обуваемся, берем ценное в руки и на выход. Машина во дворе под погрузкой долго стоять не будет, там жильцы ругаются, проезд перекрыт.
Борис стоял посреди полупустой прихожей, тяжело дыша. Весь его лоск вольного интеллектуала, вся снисходительная вальяжность слетели окончательно. Перед Зинаидой стоял грузный, немолодой, неопрятный человек с бегающими, злыми глазами торговца, у которого сорвалась выгодная и очень удобная сделка.
Он нервно схватил свой кожаный портфель, сунул в него лежавшие на трюмо документы, брезгливо посмотрел на рулоны скотча, оставшиеся на полу, и процедил сквозь зубы:
— Ты еще пожалеешь, Зинаида. Приползешь, да поздно будет. Такие, как я, на дороге не валяются.
— Скатертью дорога, Борис Аркадьевич, — спокойно ответила она и распахнула входную дверь настежь.
Вынос вещей занял еще сорок минут. Зинаида стояла у открытого окна в кабинете, чувствуя, как холодный осенний сквозняк выдувает из комнат застоявшийся, кислый запах чужого скарба. Во дворе хлопали дверцы фургона, слышались глухие голоса, потом взревел мотор, фары грузовика мазнули по голым веткам лип под окнами, и машина медленно выехала со двора в темный переулок.
В квартире наступила тишина.
Зинаида огляделась. Повсюду на полу валялись клочья серой упаковочной бумаги, обрывки шпагата, черные полосы от грубых ботинок грузчиков. Полки шкафов в гостиной зияли пустыми пролетами — книги отца стояли неровно, вперемешку, как попало.
Она не стала садиться пить чай. Не стала звонить подругам или плакать в подушку.
Зинаида пошла в ванную, набрала в ведро теплой воды, капнула немного хвойного мыла и достала чистую тряпку. Она вернулась в гостиную, встала на колени перед первым шкафом и начала методично отмывать нижнюю полку от вековой пыли, принесенной Борисом из чужих подвалов.
Потом она сняла Герцена. Протерла каждый корешок фланелевой салфеткой. Поставила на место первый том. Второй. Третий. Рядом встали Чехов, Короленко, старый двухтомник Тютчева с золотым тиснением, подаренный мамой на окончание пединститута.
Она работала без спешки, чувствуя, как с каждым возвращенным на место томом в комнаты возвращается дыхание. Возвращались ее дом, ее память, ее право жить так, как она считает правильным: без крика, без чужой жадности, без необходимости прислуживать человеку, который увидел в ее доброте лишь удобную жилплощадь.
Часы на стене пробили полночь, когда последняя полка была заполнена. Зинаида вымыла руки, погасила большой свет и включила торшер возле кресла. На полированном столике больше не было весов и липких лент — там лежала раскрытая книга стихов и стояла простая белая чашка с остывшим чаем.
Она села в кресло, накрыла ноги пледом и глубоко, легко вздохнула. В пустой квартире пахло мытым деревом, хвоей и сухой чистой бумагой. Она была совершенно одна — и впервые за последние месяцы почувствовала себя абсолютно свободной.
Правильно ли поступила Зинаида, решив немедленно выставить спутника вместе с его архивом, или стоило попытаться договориться о границах без таких резких и затратных мер?
Добавить комментарий