— Паш, ты только не ори, — голос Любочки из-за закрытой двери звучал приглушенно, но в нем отчетливо слышались торжествующие нотки. — Твои вещи в мешках на лестничной клетке. Мы замки сменили.

Я замер с поднятым кулаком, не успев в очередной раз ударить в тяжелую дубовую дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Еще утром я уходил на работу из этой квартиры, целовал деда в плечо, пока он пил свой утренний цикорий, и напоминал, чтобы он не забыл выпить таблетки от давления. А теперь мой ключ просто не входил в замочную скважину.

— Люба, открывай сейчас же! — я снова ударил по дереву, на этот раз ногой. — Какая лестничная клетка? Какое «мы»? Где дед?

— Дедушка отдыхает, — медовым голосом отозвалась эта девчонка, которой едва исполнилось двадцать два. — Он очень устал от твоих вечных придирок и контроля. Мы теперь семья, Пашенька. Официальная. И нам нужно личное пространство. Ты же взрослый мальчик, сам понимаешь.

— Ты с ума сошла? — я не верил своим ушам. — Деду восемьдесят лет! Какая семья? Открой дверь, я хочу поговорить с ним!

— А он не хочет, — отрезала Люба. — Вася, скажи ему!

Я прильнул ухом к двери. Послышались тяжелые, шаркающие шаги. Те самые шаги, которые я узнал бы из тысячи. Мой дед, Василий Петрович, который вырастил меня после смерти родителей, подошел к двери.

— Пашка, ты уходи, — голос деда был глухим и каким-то чужим. — Люба права. Ты нам мешаешь. Я теперь человек женатый, у меня новая жизнь началась. Второе дыхание, понимаешь? А ты всё ходишь, напоминаешь, что мне помирать пора. Не надо нам этого.

— Дед, ты что такое говоришь? — у меня перехватило дыхание. — Когда я тебе такое говорил? Я же год назад переехал, чтобы тебе помогать, когда бабушки не стало! Я же за тобой как за маленьким хожу!

— Вот именно! — выкрикнула Люба. — Задушил ты его своей опекой! «Дедушка, выпей лекарство», «Дедушка, не ешь жирное». Тьфу! Васе нужна радость, а не надзиратель. Всё, проваливай. Квартира теперь на меня оформлена, дарственную мы еще вчера в МФЦ забрали. Ты здесь никто.

Я сполз по стенке, чувствуя, как холодный бетон подъезда холодит спину. Дарственная? Месяц после свадьбы, три месяца знакомства — и он отдал ей всё? Квартиру, которую они с бабушкой строили тридцать лет, за которую выплачивали кооператив, отказывая себе во всем?

— Паш, иди уже, не позорься, — добавила Люба. — Соседи смотрят. Вещи твои у лифта, я аккуратно сложила. Ну, почти всё.

Я поднялся, пошатываясь, и дошел до лифта. Там действительно стояли четыре больших черных мусорных мешка. Из одного торчал рукав моей любимой толстовки. В другом, судя по очертаниям, были книги. Моя жизнь, упакованная в пластик за сорок минут.

Я набрал номер своего лучшего друга Кости. Руки дрожали так, что я трижды промахивался мимо кнопок.

— Алло, Костян… — я замолчал, сглатывая комок в горле. — Слушай, можно я у тебя перекантуюсь пару дней? Меня дед из дома выставил.

— Чего?! — заорал Костя так, что динамик захрипел. — Ты шутишь? Петровича переклинило? Ты же для него свет в окошке был!

— Свет погас, Кость. Теперь там Любочка светит. Я сейчас такси вызову и к тебе.

Через полчаса я уже сидел на кухне у Кости. Его жена, Лена, молча поставила передо мной тарелку с борщом и рюмку водки.

— Пей, — коротко бросила она. — Ты белый как мел. Рассказывай по порядку. Как эта официантка смогла его так обработать?

Я выпил, почти не почувствовав вкуса. Горло обожгло, и стало чуть легче дышать.

— Да как… — я потер лицо руками. — Три месяца назад пошел он в ту блинную на углу. Помнишь, открылась? Там эта Люба и работала. Пришел, говорит: «Пашка, какая там девочка чудесная! Улыбается, чай мне с мятой приносит, про жизнь расспрашивает». Я еще тогда посмеялся, мол, дед, ты у нас завидный жених.

— Досмеялся, — вздохнул Костя, присаживаясь напротив. — А дальше что?

— А дальше она начала к нам заходить. То пирожки принесет, то «случайно» мимо проходила. Дед расцвел. Начал рубашки гладить, которые полгода в шкафу пылились. Я поначалу радовался — ну, одиноко старику без бабушки, пусть пообщается. Кто же знал, что она его в ЗАГС потащит через два месяца?

— Она же моложе тебя, Паш! — Лена возмущенно всплеснула руками. — Двадцать два года! О чем она с восьмидесятилетним стариком разговаривает? О рассаде и давлении?

— Видимо, нашла темы, — я горько усмехнулся. — Она ему пела, какой он крепкий, какой он еще мужчина хоть куда. А я для него стал «обузой» и «напоминанием о старости». Месяц назад расписались. Я до последнего думал, что это просто блажь. Думал, ну поживет, поймет, что к чему, и она сбежит.

— Ага, сбежит она, — Костя постучал пальцем по столу. — С такой-то квартирой в центре. Ты сказал, она про дарственную кричала?

— Сказала, что вчера документы получили. Он ей всё отписал. Прямо всё. Я не понимаю, как он мог? Я же его из больниц вытаскивал, я же ему на операцию на глазах деньги копил!

— Паш, тут дело не в деньгах, — тихо сказала Лена. — Тут дело в одиночестве и в том, как мастерски эти хищницы умеют на нем играть. Она ему сказку подарила на старость лет, а за сказку надо платить. Вот он и заплатил твоим наследством.

— Да плевать мне на наследство! — я почти сорвался на крик. — Ему восемьдесят! Она же его угробит. Он ей не нужен, ей метры нужны. Она его сейчас в лучшем случае в дальнюю комнату запрет, а в худшем… я даже думать об этом не хочу.

— Надо в суд подавать, — решительно заявил Костя. — Оспаривать дарственную. Он же старый, может, у него деменция начинается? Можно экспертизу провести.

— Нет у него никакой деменции, — я покачал головой. — Он кроссворды щелкает быстрее меня. Память — дай бог каждому. Он просто… влюбился? Если это можно так назвать. Он верит ей без оглядки.

— Слушай, а давай к тете Зине съездим? — предложила Лена. — Она же юрист, притом боевая тетка. Она твоего деда знает сто лет, сестра все-таки его жены покойной. Может, она на него повлияет?

На следующий день мы поехали к тете Зине. Она встретила нас в своей уютной квартире, пропахшей лавандой и старыми книгами. Выслушав мой сбивчивый рассказ, она долго молчала, помешивая чай серебряной ложечкой.

— Васька всегда был упрямым, — наконец произнесла она. — И на лесть был падок. Но чтобы так… Внука на улицу? Это на него не похоже. Тут что-то не так, Пашенька.

— Тетя Зина, она его окрутила, — я едва не плакал. — Она замки сменила! Мои вещи в мешках выставила! Как это может быть «так»?

— Погоди, — Зинаида Петровна подняла руку. — Ты говоришь, они расписались месяц назад? А дарственную оформили на днях?

— Да, вчера, по ее словам, забрали документы из МФЦ.

— Значит так. Мы сейчас поедем к ним. Я посмотрю этой «Любочке» в глаза. А ты, Паша, молчи. Просто стой рядом. Говорить буду я.

Мы приехали к дому деда. У подъезда стояла машина — грузовая «Газель». Двое рабочих вытаскивали из кузова новый диван.

— Ого, — хмыкнул Костя. — Видимо, обновление интерьера уже началось.

Мы поднялись на этаж. Дверь была приоткрыта — рабочие заносили мебель. Мы беспрепятственно вошли внутрь. В гостиной Люба, одетая в ярко-красный шелковый халат, командовала процессом.

— Сюда ставьте! Нет, правее! Старую рухлядь — на помойку, я сказала!

В углу на стуле сидел дед. Он выглядел каким-то потерянным и маленьким. Увидев нас, он вскинулся, в глазах мелькнул испуг.

— Пашка? Зина? Вы зачем пришли? Я же просил…

— Ты, Вася, молчи пока, — отрезала Зинаида Петровна. — Мы с твоей… супружницей поговорим. Люба, верно?

Люба обернулась, сложив руки на груди. На ее лице отразилось крайнее пренебрежение.

— А вы еще кто такая? Очередная родственница за наследством пришла? Опоздали, бабуля. Квартира моя. Вася мне ее подарил по любви. Так что выметайтесь отсюда, пока я полицию не вызвала.

— Полицию? — Зинаида Петровна усмехнулась и спокойно присела на край старого кресла, которое рабочие как раз собирались выносить. — Вызывай. Нам как раз полиция не помешает. А еще лучше — прокуратуру.

Люба прищурилась.

— Вы мне тут не угрожайте. У меня всё законно. Дарственная подписана, зарегистрирована. Вася был в здравом уме.

— В здравом, не спорю, — кивнула тетя Зина. — Только вот скажи мне, милочка, а ты в курсе, что эта квартира не полностью принадлежит Василию Петровичу?

В комнате повисла тишина. Дед удивленно поднял брови.

— Как это не полностью, Зин? — прохрипел он. — Мы же с Машей ее получали…

— Получали-то вместе, — Зинаида Петровна достала из сумочки какие-то бумаги. — Только вот после смерти Маши, сестры моей, ты, Вася, в наследство-то вступил? Вступил. Но забыл, дорогой мой, что у Маши была доля, которую она завещала не тебе.

Люба побледнела. Ее самоуверенность начала таять на глазах.

— Что вы несете? Какое завещание?

— Самое обычное, — тетя Зина посмотрела на меня с теплотой. — Маша за два года до смерти, когда уже болела, знала, какой ты, Вася, влюбчивый и доверчивый. И оформила завещание на свою долю на Павлика. В тайне от тебя, чтобы не обидеть. Но Павлик-то у нас благородный, он после ее смерти даже не заикался об этом, жил себе и жил, думал, дед — хозяин.

Я смотрел на тетю Зину, открыв рот. Я действительно ничего об этом не знал.

— И что это значит? — голос Любы стал визгливым.

— А это значит, дорогая моя, что Василий Петрович мог подарить тебе только СВОЮ долю. Половину квартиры. А вторая половина принадлежит Павлу. И без его согласия ты здесь не имеешь права даже гвоздь вбить, не то что замки менять или мебель выкидывать. Более того, регистрация сделки дарения всей квартиры — это подсудное дело, подача заведомо ложных сведений.

— Вася, это правда? — Люба повернулась к деду, и в ее голосе больше не было меда. — Ты мне наврал, что ты один собственник?

Дед хлопал глазами, переводя взгляд с сестры жены на внука.

— Я… я думал, всё моё… Маша же… мы же всегда вместе…

— Вместе, Вася, пока ты внука родного на улицу не вышвырнул ради первой встречной юбки! — рявкнула Зинаида Петровна. — В общем, так. Сейчас рабочие уносят свой диван обратно. Паша заносит свои вещи. А ты, Любочка, идешь в комнату и собираешь чемодан. Потому что завтра мы подаем иск в суд о признании сделки недействительной и о выделении долей в натуре. Жить ты тут будешь на одной со вторым собственником территории, который тебя, мягко говоря, недолюбливает. Как думаешь, долго продержишься?

Люба стояла, тяжело дыша. Ее красивое лицо перекосилось от злости. Она посмотрела на деда, который сидел, сжавшись в комок.

— Старый ты козел! — вдруг выплюнула она. — Сказал — «я хозяин», «всё тебе отдам». А сам по уши в долгах и в судах теперь будешь? Ну и сиди здесь со своим внуком и своей полоумной бабкой!

Она сорвала с себя халат, под которым оказалось яркое платье, и бросилась в спальню. Через пять минуту она вылетела оттуда с небольшой сумкой.

— Подавитесь вы своими стенами! — крикнула она, хлопая дверью так, что штукатурка посыпалась.

Рабочие, переглянувшись, молча подхватили диван и потащили его к выходу.

В квартире стало очень тихо. Дед закрыл лицо руками и тихо заплакал. Плечи его мелко дрожали.

Я подошел к нему и положил руку на плечо. Было обидно, было больно, сердце всё еще кровоточило от его предательства.

— Дед, ну ты чего? — тихо спросил я.

— Прости меня, Пашка… — простонал он сквозь пальцы. — Дурак я старый. Как затмение какое-то нашло. Она ведь так на Машеньку в молодости была похожа… Или мне просто хотелось так думать. Она мне про Париж рассказывала, про то, как мы поедем мир смотреть… А я, старый пень, и поверил.

— Какой Париж, Вася? — вздохнула Зинаида Петровна, присаживаясь рядом. — Тебе до поликлиники дойти — уже подвиг. Ладно, живи теперь. Паша, ты его не бросай совсем. Он хоть и натворил дел, а всё же дед твой.

— Не брошу, — я присел на корточки перед дедом. — Только замки мы снова сменим. И ключи будут только у меня. Договорились?

Дед кивнул, вытирая слезы рукавом рубашки.

— Паш, а правда Маша на тебя долю отписала? — спросил он чуть позже, когда мы пили чай на кухне.

Я посмотрел на тетю Зину. Она едва заметно подмигнула мне и приложила палец к губам.

— Конечно, правда, деда, — сказал я, сжимая его сухую, морщинистую руку. — Бабушка нас всегда берегла. Даже когда ее не стало.

Позже, когда дед уснул, а мы с тетей Зиной вышли на балкон, я спросил шепотом:

— Тетя Зина, а ведь нет никакого завещания, да?

Зинаида Петровна выпустила струю дыма (она курила редко, только в исключительных случаях) и хитро улыбнулась.

— Конечно, нет, Пашенька. Маша доверяла Васе как самой себе. Но этой вертихвостке об этом знать не обязательно. Пока мы оформим документы, пока она наймет адвокатов… к тому времени она уже найдет себе другого «Васю» с менее зубастыми родственниками. А с дедом я завтра сама поговорю — оформим на тебя дарственную по-настоящему. Чтобы больше никакая Любочка к нему в доверие не втерлась.

Я смотрел на ночной город и чувствовал, как внутри медленно утихает буря. Справедливость — штука сложная. Иногда для нее нужно немного вымысла, капля актерской игры и очень много любви к тем, кто сам себя защитить уже не может.

— Спасибо вам, — сказал я.

— Да брось, — отмахнулась она. — Главное — вовремя борщ выпить и вовремя в бой пойти. Пойдем в дом, холодает.

Я вернулся в свою комнату. На полу всё еще лежали мешки с моими вещами. Я начал их разбирать, доставая по одной книге, по одной футболке. Жизнь возвращалась на круги своя. Трудная, иногда несправедливая, но всё-таки моя.

А дед… дед теперь спал спокойно. Наверное, ему снился Париж, в который он так и не поехал, и бабушка Маша, которая, я уверен, сверху очень внимательно следила за тем, чтобы мы тут совсем не разругались.

Утром я проснулся от запаха оладий. Дед стоял у плиты, неумело переворачивая тесто вилкой.

— Проснулся, внук? — он улыбнулся, и эта улыбка была прежней, доброй и немного виноватой. — Я тут подумал… давай-ка мы в субботу на дачу съездим? Посмотрим, как там забор. А Любочка… бог с ней. Пусть бежит.

Я улыбнулся в ответ и взял тарелку. Мы сидели на нашей старой кухне, и это было самое правильное место на земле.