Я стояла в ванной нашей двухкомнатной квартиры и держала в руках вещь, которая в одну секунду перечеркнула последние двенадцать лет моей жизни. Это был тонкий, шелковый шарф с ярким рисунком в виде золотых листьев. Но дело было даже не в расцветке. Он пах. Пах чужой, приторно-сладкой лавандой и дешевой ванилью. Я, пятидесятивосьмилетний фельдшер скорой помощи, никогда не пользовалась такими духами — на работе это запрещено, да и голова от них болела. Этот шарф лежал на самом дне огромного синего чемодана моего мужа, шестидесятиоднолетнего Виктора, который только что вернулся со своей очередной трехмесячной северной вахты. Он сидел на кухне, требовал горячего борща и денег на ремонт нашей общей дачи, даже не догадываясь, что его красивая легенда о тяжелой работе в глухой тайге только что рассыпалась у меня в руках.

Я прислонилась спиной к холодной кафельной стене, чувствуя, как внутри разливается тяжелая, глухая пустота. Мои ноги, гудящие после тяжелой двенадцатичасовой смены на скорой, едва удерживали меня. Накануне я бегала по вызовам, месила грязь по осенним дворам, спасала чьих-то гипертоников, а ночью почти не спала — пекла пироги, тушила мясо, намывала полы. Мне хотелось встретить мужа как полагается. Чтобы дома пахло уютом, чтобы он с порога почувствовал: его ждут, его ценят. И вот она, благодарность.

— Люба! Ну ты где там застряла? — донесся из кухни требовательный голос Виктора. — Чай налей! И хлеба свежего порежь, этот вчерашний совсем засох. И почему полотенце в ванной влажное? Я же просил вешать мне сухое!

Я медленно выдохнула, сжала шелковый лоскут в кулаке и вышла в коридор. Виктор сидел за столом, развалившись на стуле. На нем были домашние трико, которые я заботливо выстирала и погладила к его приезду. Его широкое лицо с грубыми чертами лоснилось от жирного борща, который он уплетал прямо из глубокой тарелки, шумно прихлебывая.

— Вitya, — тихо сказала я, остановившись у дверного проема. — А это что такое?

Я протянула вперед руку и разжала пальцы. Яркий шарф скользнул вниз, повиснув на моей ладони. Виктор замер с ложкой у рта. В его серых глазах на долю секунды промелькнул испуг, но он тут же справился с собой. На его лице появилось хорошо знакомое мне выражение — смесь раздражения и высокомерного пренебрежения.

— А, это? — он небрежно махнул рукой и продолжил есть. — Брось обратно в чемодан. Не начинай, Люба. Это просто подарок.

— Подарок? — я шагнула на кухню, положив шарф на край стола, подальше от тарелки. — Кому? И почему он лежит среди твоего грязного белья? Он пахнет женскими духами, Виктор. Тяжелыми, сладкими духами. И на нем нет этикетки. Он не новый.

— Не выдумывай! — Виктор резко повысил голос и с силой опустил ложку в тарелку, так что брызги красного бульона полетели на чистую белую скатерть. — Вечно ты ищешь черную кошку в темной комнате! Это подарок нашей главной на объекте, Татьяне Петровне, из бухгалтерии. Она мне с закрытием нарядов помогла, премию хорошую выбила. Я купил его на пересадке в Новом Уренгое, в привокзальном киоске. Хотел подарить перед отъездом, да закрутился, забыл из сумки достать. Вот и привез обратно. На следующую вахту поеду — отдам. А пахнет он… ну, наверное, в киоске духами торговали рядом, вот и напитался. Что ты из мухи слона раздуваешь?

— В киоске на вокзале, говоришь? — я посмотрела на него в упор. — Шарф из натуральной смеси шелка и шерсти, явно не дешевый. И без бирки. И пахнет так, будто его носили минимум неделю. Ты за кого меня держишь, Виктор?

— Да за бабу ревнивую я тебя держу! — Виктор поднялся из-за стола, нависая надо мной всей своей грузной фигурой. — Я три месяца пахал как проклятый на севере! В мороз, в грязь, спину не разгибал! Чтобы мы могли кредит за машину выплатить, чтобы на даче веранду достроить! Приезжаю домой — вместо ласки и покоя получаю допрос с пристрастием! Ты мне нервы мотать вздумала? Живешь тут в тепле, на своей скорой полдня на стуле чаи гоняешь, а я там здоровье гроблю! Положи шарф на место и не смей портить мне отпуск!

Он развернулся и тяжелым шагом ушел в зал, где тут же на полную громкость включил телевизор. Это был его излюбленный прием. Стоило мне задать неудобный вопрос или выразить недовольство, как он тут же переходил в атаку, обвинял меня в неблагодарности, напоминал про свои тяжелые заработки и требовал тишины. Наш поздний брак — мы сошлись, когда обоим было уже под пятьдесят — изначально строился на негласном правиле: он добытчик, который тяжело работает на вахтах, а я должна обеспечивать ему идеальный тыл. Но в последнее время этот «тыл» все больше напоминал бесплатное обслуживание в пятизвездочном отеле.

Я молча убрала тарелку со стола, вытерла пятна борща со скатерти и ушла на дежурство. Всю ночь на подстанции я не могла выкинуть этот шарф из головы. Чувство, что меня обманывают, причем давно и нагло, крепло с каждой минутой.

На следующий день мне представился случай узнать правду. Я возвращалась из аптеки и у самого подъезда столкнулась с нашей соседкой с четвертого этажа, шестидесятитрехлетней Ниной. Мы дружили домами уже много лет, делились рассадой и рецептами закаток. Нина стояла у скамейки, кутаясь в теплое пальто, и, завидев меня, как-то странно засуетилась.

— Любочка! — окликнула она меня, оглядываясь по сторонам. — Здравствуй, дорогая. Как Виктор? Приехал уже?

— Здравствуй, Ниночка, — вздохнула я, останавливаясь. — Приехал. Вчера вот встретила. Отсыпается теперь, телевизор смотрит.

Нина подошла ближе, ее лицо стало непривычно серьезным и даже жалостливым. Она взяла меня за локоть и отвела чуть в сторону, под сень старого клена.

— Люба… Я ведь третий день места себе не нахожу, — тихо, почти шепотом заговорила соседка. — Всё думала: говорить тебе или нет. Не хочу быть разлучницей и сплетницей, но и смотреть, как из тебя дуру делают, сил моих нет. Мы же столько лет рядом прожили.

У меня внутри все сжалось. Резко похолодело в животе.

— Нина, не тяни. Что случилось?

— Ты ведь знаешь, что моя младшая сестра, Верка, уже второй год работает на том же северном газовом месторождении? Ну, где твой Витя трудится. Она там на складе материального учета сидит.

— Ну да, знаю. И что?

— Верка мне в субботу звонила, — Нина тяжело вздохнула, пряча глаза. — Мы про жизнь болтали, про наших. Я возьми да и ляпни, что твой Витя скоро домой возвращается, ты его ждешь, пироги печешь. А Верка на том конце провода как замолчит. А потом говорит: «Нина, ты Любке только ничего не говори, но ее муж тут совсем стыд потерял. Он здесь бабу завел».

Земля будто качнулась под моими ногами. Я ухватилась за руку Нины, чувствуя, как пальцы немеют от холода.

— Какую бабу, Нина?

— Повариху их, Тамару, — выдохнула соседка, жалостливо глядя на меня. — Ей пятьдесят четыре года, баба видная, шустрая. Верка говорит, они уже больше года открыто живут в ее служебном вагончике. Виктор всем на участке рассказывает, что с тобой у него давно ничего нет, что ты женщина больная, инвалид, живете как соседи ради квартиры. Мол, он только из жалости тебе деньги шлет. А сам этой Тамаре на юбилей в прошлом месяце золотое кольцо подарил, вся столовая обсуждала! И ладно бы там, на севере… Но Верка говорит, Тамара эта уволилась. Расчет получила и в наш город поехала. Ей Виктор обещал, что у них тут новая жизнь начнется, что у него квартира свободная есть и дача роскошная. Люба… Ты слышишь меня?

Я слышала ее, но слова долетали до меня словно сквозь слой ваты. «Больная женщина», «инвалид», «живем из жалости»… Перед глазами пронеслись последние два года. Как я отправляла ему на вахту огромные посылки с домашней тушенкой, сушила сухари, пекла его любимые медовые коржи, чтобы он там, бедненький, домашней еды поел. Как я переводила ему свои дежурные надбавки, когда он слезно просил помочь «на новые инструменты для работы». А он, оказывается, эти пироги делил со своей поварихой, кормил ее моей заботой и покупал ей золото на мои деньги.

— Спасибо, Нина, — тихо сказала я, разжимая пальцы. — Спасибо, что сказала. Лучше горькая правда.

— Ой, Любочка, держись, — всхлипнула Нина. — Ты же баба сильная, фельдшер, сколько людей спасла. Не давай ему себя топтать. Ишь, устроился! Дома его облизывают, а там у него молодая… ну, относительно молодая зазноба.

Я шла домой, и каждый шаг давался мне с трудом, будто к ногам привязали чугунные гири. В голове звенела пустота. Вся наша совместная жизнь оказалась дешевым спектаклем, где мне досталась роль покорной прислуги, оплачивающей декорации.

Когда я вошла в квартиру, Виктор сидел на диване в зале, лениво щелкая пультами. На журнальном столике стояла пустая кружка из-под чая и крошки от печенья, которые он даже не подумал смахнуть.

— О, пришла! — бодро крикнул он. — Сделай мне бутерброды с колбасой. И зайди в приложение банка, переведи мне тридцать тысяч. Я с мужиками созвонился, завтра доски для веранды привезут на дачу, надо предоплату внести. И побыстрее, а то упущу хорошую цену.

Я прошла в зал и остановилась прямо перед телевизором, загородив экран. Виктор недовольно нахмурился.

— Ты чего встала? Отойди, там футбол начинается.

— Досок не будет, Виктор, — спокойно сказала я. Мой голос звучал на удивление ровно, без единой дрожи.

— В смысле не будет? — он приподнялся на диване. — Ты опять за свое? Мы же договорились, веранду надо доделать в этом году. Что ты заладила? Деньги на твоем накопительном счету лежат, тебе жалко для собственного мужа?

— Для мужа мне не жалко, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А вот для содержанца поварихи Тамары у меня денег нет.

Виктор замер. Пульт выскользнул из его пальцев и мягко упал на ковер. Его лицо моментально покрылось красными пятнами, глаза забегали, выискивая пути к отступлению. Но уже через секунду он снова попытался включить свою привычную агрессию.

— Ты что, совсем с катушек съехала на своей работе? — заорал он, вскакивая с дивана. — Какая еще Тамара? Какая повариха? Ты переслушала сплетен у подъезда? Тебе делать нечего? Иди суп вари, дура старая!

— Не ори на меня, — так же тихо и холодно произнесла я. — Сестра Нины работает на твоем участке. Та самая Верка, которая выдает тебе спецодежду. Она прекрасно знает твою Тамару, которой ты подарил золотое кольцо. Ту самую Тамару, которой ты рассказал, что я — тяжелобольной инвалид, живущий из милости в твоей квартире. И которая сейчас едет в наш город, рассчитывая жить с тобой в этой самой квартире и отдыхать на нашей даче.

Виктор открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его наглость наткнулась на железобетонные факты. Он тяжело задышал, переводя дух, а потом злобно усмехнулся, поняв, что отпираться бессмысленно.

— Ну и что? — нагло заявил он, складывая руки на груди. — Да, завел бабу. И что с того? Мужику на севере тяжело, там климат суровый, женская ласка нужна. Я здоровый мужик, мне шестьдесят один год, а ты вечно уставшая, со своих дежурств приползаешь, спишь сутками! Тамара обо мне заботится, кормит горячим, слова поперек не скажет. И кольцо я ей купил, потому что она заслужила! Но живу-то я с тобой! Семья у нас здесь. Я заработанные деньги в наш дом несу, на дачу. Что тебе еще надо?

— Мои деньги тебе надо, — подытожила я. — Мою заботу. Чтобы я стирала твои грязные робы, собирала тебе баулы с едой, пекла пироги, пока ты там с Тамарой развлекаешься. Ты устроился великолепно, Виктор. Там у тебя любовь и щедрость, а здесь — бесплатная прачечная, кухарка и спонсор твоих дачных построек.

— Да кому ты нужна в свои пятьдесят восемь лет, кроме меня? — злобно выплюнул он, пытаясь ударить по самому больному. — Разведешься — и сдохнешь тут в одиночестве со своими кошками! Бабы на старости лет совсем ума лишаются. Давай, поплачь, побесись, но сумку мне к следующей вахте собери. И чтобы сало домашнее было, и варенье малиновое. И про деньги не забудь, доски все равно нужны. Я на даче хозяин, и веранду я дострою!

Он развернулся и ушел на кухню, громко хлопнув дверью. Он был абсолютно уверен, что я никуда не денусь. Ну поорет, ну пообижается пару дней, а потом привычно пойдет на кухню чистить картошку и гладить его рубашки. Ведь идти мне действительно было некуда — эта двухкомнатная квартира была моим единственным жильем, а делить ее с буянящим мужем — то еще удовольствие.

Но Виктор недооценил меня. Работа на скорой помощи научила меня принимать решения быстро и хладнокровно, даже в самых критических ситуациях. Когда перед тобой человек с остановкой сердца, ты не плачешь — ты действуешь.

Всю следующую неделю я вела себя удивительно тихо. Виктор воспринял это как свою победу. Он снова стал требовательным, покрикивал из комнаты, требовал обеды и вовсю планировал, как поедет на дачу. Я же в это время действовала молча.

Для начала я пошла в банк и перевела все свои сбережения на новый счет, к которому у мужа не было доступа. Затем я обратилась к риелтору — давней знакомой, которую когда-то откачивала после тяжелого приступа астмы.

— Машенька, мне нужно срочно сдать мою квартиру, — сказала я ей, сидя в уютном офисе. — Хорошей, порядочной семье. Желательно без вредных привычек. И так, чтобы заехать они могли уже через десять дней.

— Любовь Васильевна, для вас — всё что угодно, — улыбнулась Маша. — Сделаем в лучшем виде. Квартира у вас в хорошем районе, чистая, уйдет за пару дней. А сами вы куда?

— А я уезжаю, Машенька. Работу меняю.

В тот же день я зашла на сайт вакансий нашего областного департамента здравоохранения. Там уже месяц висело объявление: в загородный санаторий «Сосновый бор», который находился в часе езды от города, требовался старший фельдшер. Условия были отличными: хорошая по окладу ставка, льготное питание и — главное — бесплатное проживание в благоустроенной однокомнатной квартире в корпусе для персонала прямо на территории соснового леса. Я созвонилась с главным врачом санатория, Семеном Семеновичем. Он, узнав о моем тридцатилетнем стаже на скорой, едва не закричал от радости.

— Любовь Васильевна! Да мы вас с руками и ногами оторвем! У нас тут тишина, воздух чистейший, контингент спокойный — в основном пенсионеры и семьи с детьми. Никаких тебе пьяных дебошей и ночных гонок по вызовам. Квартира отличная, после ремонта, окна на сосновый бор выходят. Приезжайте хоть завтра!

— Спасибо, Семен Семенович. Я буду у вас в следующий понедельник, — ответила я.

Вернувшись домой, я застала Виктора у телефона. Он стоял в прихожей и полушепотом, испуганно озираясь на дверь, отчитывал кого-то на том конце провода.

— Тамара, я же сказал тебе — подожди! — шипел он в трубку. — Не надо ехать на дачу, там сейчас сыро, отопление не включено! И ко мне домой нельзя, сестра у меня тут гостит, больная, я тебе говорил! Пересиди пока в гостинице у вокзала, я завтра приеду, что-нибудь придумаем! Да не трать ты деньги на дорогие кафе, у меня сейчас туго с наличкой!

Увидев меня, Виктор тут же сбросил звонок и напустил на себя независимый вид.

— Вот, по работе звонили, — буркнул он. — Снабжение задерживают.

— Конечно, по работе, — усмехнулась я, проходя мимо него в спальню. — Снабжение у тебя действительно хромает, Виктор.

В субботу утром Виктор начал собираться на свою новую вахту. До отъезда поезда оставалось два дня, но он всегда готовил вещи заранее. Он зашел в спальню, где я спокойно читала книгу, и остановился у шкафа.

— Люба, а где мои теплые кальсоны? — недовольно спросил он, хлопая дверцами шкафа. — И почему мой чемодан пустой лежит на полу? Ты вообще собираешься мне сумки укладывать? Поезд в понедельник утром! И где продукты? Ты сало засолила? Где пироги?

Я медленно закрыла книгу, отложила ее на тумбочку и поднялась с кресла. Посмотрела на мужа — на его недовольное, требовательное лицо, на складку между бровей, выражающую крайнюю степень возмущения тем, что его величество не обслужили вовремя.

— Я не буду собирать твой чемодан, Виктор, — спокойно сказала я.

— Это еще почему? — он уставился на меня, как на сумасшедшую. — Ты совсем от рук отбилась? Мне на север ехать! Я там для кого деньги зарабатываю? Для тебя, неблагодарной!

— Нет, Виктор. Ты зарабатываешь для себя и своей Тамары. Вот пусть она тебе чемоданы и собирает. А я ухожу.

— Куда это ты уходишь? — захохотал он, но в его смехе уже слышались тревожные нотки. — К дочке своей на полутороспальную кровать? Да ты там через три дня взвоешь от зятя и внука!

— Я уезжаю работать в санаторий «Сосновый бор», — ответила я, открывая шкаф и доставая оттуда свою дорожную сумку, которую приготовила заранее. — Мне там дают бесплатную квартиру. Свою долю в этой квартире я заперла, а вторую комнату сдала молодой семейной паре. Они заедут в понедельник вечером, сразу после твоего отъезда. Договор аренды подписан, залог получен. Так что тебе придется забрать свои вещи.

Лицо Виктора вытянулось. Он стал бледным, как полотно.

— Какая аренда? — закричал он, делая шаг ко мне. — Ты не имеешь права! Это моя квартира тоже!

— Квартира принадлежит мне, Виктор. Она досталась мне от моих родителей еще до нашего брака, ты здесь только прописан. И я имею полное право распоряжаться своим имуществом. Твоих вещей здесь больше не будет. Забирай свои удочки, свои инструменты и отправляйся на все четыре стороны.

— Да ты… да ты с ума сошла! — он замахнулся рукой, лицо его исказилось от бешенства, но я даже не вздрогнула. Я смотрела на него так, как смотрят на буйного пациента в приемном покое — с холодным профессиональным презрением.

— Только попробуй, — тихо сказала я. — Я фельдшер, следы снимать умею. Одно движение — и ты поедешь не на вахту, а в камеру предварительного заключения. И с работы тебя выпрут в тот же день.

Его рука медленно опустилась. Он тяжело задышал, переводя взгляд с меня на собранные коробки в углу комнаты, которые он раньше просто не замечал.

— Но… а как же я? — его голос вдруг стал жалким, растерянным. — Где мне жить после вахты? Куда мне возвращаться?

— Возвращайся на свою дачу, — ответила я, застегивая молнию на сумке. — Ты же так хотел достроить веранду. Вот и живи там. Отопление сделаешь, воду проведешь. Или пусть тебя твоя Тамара к себе заберет. Вы же планировали новую жизнь?

— Да какая дача зимой! — взвыл он. — Там же холодина! А Тамара… у нее своего жилья нет, она у сестры под Томском прописана! Она потому сюда и приехала, что я ей квартиру обещал!

— Ну надо же, — качнула я головой. — Какое совпадение. Два обманщика нашли друг друга. Ты врал ей, что ты богатый холостяк с квартирой, она врала тебе, что любит тебя просто так. Вот теперь и разбирайтесь друг с другом. А меня в этой схеме больше нет.

Я взяла свою сумку, накинула пальто и пошла к выходу. Виктор бежал за мной по коридору, хватал за рукава, что-то кричал, умолял, потом снова сыпал угрозами. Но я не оборачивалась. Я закрыла за собой дверь нашей — теперь уже бывшей — квартиры и спустилась по лестнице.

На улице меня ждало такси. Я села на заднее сиденье, прижала к себе сумку и закрыла глаза. Впервые за много лет мне было так легко. С плеч свалился огромный, грязный тюк чужих проблем, чужого вранья и бесконечной бытовой эксплуатации.

Жизнь в санатории «Сосновый бор» оказалась настоящим раем. Моя маленькая служебная квартирка пахла свежим деревом и чистотой. У меня было тепло, уютно, а за окном шумели вековые сосны. Работа была спокойной — измерить давление, выдать таблетки, провести процедуру электрофореза. Пациенты — милые пожилые люди — души во мне не чаяли, постоянно угощали шоколадками и благодарили за внимание. Я снова начала читать книги, по вечерам гуляла по заснеженным дорожкам парка и спала по восемь часов, не вздрагивая от чужого храпа и вечных претензий.

Иногда мне звонила Нина и рассказывала городские новости.

— Ой, Любочка, что там творилось! — восторженно шептала она в трубку. — Верка рассказывала, эта Тамара, как узнала, что у Виктора квартиры нет, а жить ей придется на неотапливаемой даче без туалета, такой скандал ему закатила! Прямо на вокзале кричала, что он старый козел и нищеброд. Забрала у него то золотое кольцо, что он ей подарил, сдала в ломбард и уехала обратно к себе под Томск. Виктор на вахту уехал чернее тучи, похудел, осунулся. Назад приехал — податься некуда. Пытался на даче жить, да там трубу прорвало, всю систему разморозило. Теперь комнату снимает на окраине, в коммуналке с какими-то работягами. Ходит грязный, злой, со всеми ругается.

Я слушала ее и ловила себя на мысли, что мне совершенно все равно. Ни злости, ни злорадства внутри не было. Просто чужая, давно прочитанная и выброшенная книга.

В конце ноября, когда земля уже покрылась ровным пушистым слоем снега, я выходила из главного корпуса санатория после смены. Было тихо, морозно и очень красиво. Вдруг у калитки я заметила знакомую фигуру в старой, заношенной куртке.

Это был Виктор. Он стоял, переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, на щеках проступила седая щетина. Увидев меня, он сделал шаг навстречу и виновато улыбнулся.

— Люба… Здравствуй, — тихо сказал он, протягивая мне пакет, в котором угадывались контуры недорогих яблок. — Вот… проведать тебя решил. Привез тут… витамины.

Я остановилась в двух шагах от него. На нем была та самая куртка, которую я когда-то выбирала ему на рынке. Рукав был небрежно зашит серыми нитками — сам шил, криво и косо.

— Здравствуй, Виктор, — спокойно ответила я. — Зачем приехал?

— Люба, ну что ты так официально… — он попытался сделать шаг ближе, но я жестом остановила его. — Я поговорить хотел. О нас. Ну сколько можно дуться? Полгода уже прошло. Я все понял, Люба. Бес попутал меня с этой Тамарой, будь она неладна! Она ведь сукой оказалась, только деньги ей мои нужны были! А ты у меня одна, родная, законная жена. Мы же двенадцать лет вместе прожили. Давай вернемся в квартиру, выгоним этих жильцов. Я дачу в порядок приведу, веранду дострою, сам всё делать буду, клянусь! Мне тяжело без тебя, Люба. Спина болит, стирать некому, питаюсь кое-как…

Он смотрел на меня с надеждой, его глаза слезились от мороза. Он действительно ждал, что я сейчас растрогаюсь, пожалею его, несчастного, обниму и заберу обратно в теплый уют под свое крылышко. Ведь он так привык, что женщина всегда должна прощать, обслуживать и понимать.

Я посмотрела на него, потом на вековые сосны, уходящие верхушками в темнеющее зимнее небо. Вспомнила свои ночные смены, его крики, его наглые глаза, когда он требовал мои деньги на веранду для своей любовницы. И мне стало так легко и спокойно.

— Нет, Виктор, — тихо, но твердо сказала я. — Назад дороги нет. Наша совместная жизнь закончилась тогда, в ванной, вместе с тем шелковым шарфом. Я больше не хочу быть твоей прачкой и спонсором. Мне хорошо здесь. Я наконец-то живу своей жизнью, а не твоей.

— Люба, но я же пропаду! — в его голосе прорезались прежние требовательные нотки, смешанные с паникой. — Кто меня встречать с вахты будет? Кто мне сумки соберет? Я же старый уже, больной!

— Учись собирать сам, Виктор, — ответила я. — Или найми кого-нибудь. Прощай.

Я повернулась и пошла по чистой, хрустящей тропинке к своему корпусу. Виктор еще что-то кричал мне вслед, пытался звать, но его голос быстро заглушил мягкий, успокаивающий шелест сосновых ветвей. Я вошла в свой теплый подъезд, поднялась на второй этаж и заперла дверь. Включила чайник, насыпала в чашку ароматный травяной сбор и улыбнулась своему отражению в зеркале. Впереди была долгая, тихая и абсолютно свободная зима.

А как вы считаете, Любовь поступила правильно, отказавшись простить мужа, или ей стоило дать ему шанс в таком возрасте?