Я тихонько приоткрыла тяжелую входную дверь, стараясь не шуметь. В прихожей квартиры свекрови привычно пахло корвалолом, сушеными травами и какой-то вековой пылью, которую, сколько ни вытирай, невозможно извести. Моя смена в аптеке длилась двенадцать часов, ноги гудели так, словно я пешком обошла весь город, а в висках настойчиво стучала тупая, изматывающая боль. Я пришла, чтобы забрать пятнадцатилетнюю Лизу домой, но замерла на пороге, так и не успев снять сапоги.

Из кухни доносился негромкий, но отчетливый голос моей свекрови, Валентины Петровны. Этот вкрадчивый, слезливый тон я научилась распознавать за три года до мельчайших оттенков.

— Мама твоя, Лизонька, просто устала от нашей фамилии, — со вздохом произнесла Валентина Петровна, и я прямо представила, как она в этот момент скорбно поджимает губы. — Ей всё это в тягость. Память об отце твоем ей мешает. Она ведь молодиться вздумала, платья светлые разглядывает в журналах. А про Андрюшу нашего забыть хочет, как будто и не было его в её жизни. Ты уж держись меня, деточка. Мы — одна кровь, мы отца твоего никогда не предадим.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Горло перехватило от такой глухой, несправедливой обиды, что на мгновение потемнело в глазах. Мой муж Андрей ушел три года назад. Внезапно, глупо — оторвался тромб прямо на работе. Ему было всего пятьдесят. Мой мир тогда действительно рухнул, оставив меня, пятидесятилетнюю женщину, с тринадцатилетней дочерью на руках и огромной, черной дырой в груди. Но я не легла в гроб рядом с ним. Я выла по ночам в подушку, пока дочь спала, а днем шла на работу, тянула лямку, платила за квартиру, учила Лизу и старалась выжить. А свекровь, которой сейчас исполнилось семьдесят четыре года, почему-то решила, что моя жизнь тоже должна была остановиться в тот дождливый октябрьский день.

— Бабушка, ну зачем ты так… — тихо, со слезами в голосе отозвалась Лиза. — Мама просто устает на работе. Она не забыла папу.

— Устает она! — резко, без былой мягкости перебила свекровь. — На двух работах не из-за усталости пропадают, Лиза. О людях она думает, о чужих. О себе думает! А о нас, стариках, кто подумает? Деду твоему семьдесят шесть, он еле ходит. Я сама вся больная. А твоя мать спит и видит, как бы от нас подальше сбежать. Вот увидишь, заставит она тебя уехать. Сиротой при живой матери останешься, среди чужих людей.

Я больше не могла это слушать. С силой захлопнув дверь, чтобы обозначить свое присутствие, я громко кашлянула и прошла на кухню. Валентина Петровна мгновенно изменилась в лице — скорбная маска вернулась на её увядшее лицо за долю секунды. Она сидела за столом, обнимая Лизу за плечи. Моя дочь, бледная, с покрасневшими глазами, тут же попыталась отстраниться, виновато глядя на меня.

— Добрый вечер, — сухо сказала я, проходя к столу. — Лиза, собирайся. Нам пора домой. Время уже десятый час, а тебе завтра в школу.

— Ой, Наденька, пришла наконец-то, — запричитала Валентина Петровна, прижимая пухлую ладонь к груди. — А мы вот с внучкой сидим, Андрюшеньку вспоминаем. Так тяжело на душе, так тяжело… Сердце прямо заходится. Ты бы хоть позвонила, предупредила, что задерживаешься. Я же извелась вся. Каждый вечер как на иголках.

— Валентина Петровна, у меня была ревизия в аптеке, я предупреждала вас еще утром, — ответила я, стараясь говорить максимально спокойно, хотя внутри меня всю трясло. — Лиза, я кому сказала? Собирай учебники.

Лиза послушно скользнула мимо меня в коридор. Как только её шаги затихли, свекровь поднялась со стула. Она была невысокой, плотной женщиной, но сейчас в её осанке появилась какая-то зловещая твердость.

— Ты почему с матерью в таком тоне разговариваешь, Надежда? — тихо, с угрозой спросила она. — Какая еще ревизия? Люди в твоем возрасте уже о душе думают, о семье, а ты всё где-то бегаешь. Нам с Семеном Ивановичем помощь нужна. Дед сегодня весь день на давление жаловался, а тебя не дозваться. Только о себе и думаешь.

— Я помогаю вам во всем, Валентина Петровна, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Каждую субботу я вожу вас на кладбище. Покупаю продукты, убираю у вас, вожу Семена Ивановича по врачам. Но я не могу разорваться. Мне нужно кормить и одевать дочь. Андрея больше нет, и вся финансовая нагрузка лежит на мне.

— Вот именно, что Андрюшеньки нет! — свекровь драматично всплеснула руками. — А ты ведешь себя так, словно освободилась! Думаешь, я не вижу? Пальто себе новое купила, не черное, а серое. Волосы подстригла. Ты не имеешь права начинать новую жизнь, пока мы помним сына! Мы все должны нести этот крест. Ты — вдова. Твое место — рядом с нами, у его могилы, а не на гульках!

— На каких гульках, Валентина Петровна? — у меня от возмущения перехватило дыхание. — Я с работы домой хожу! И пальто серое, потому что старое черное совсем износилось, в нем стыдно к людям выходить. Какая новая жизнь?

— А вот такая! — отрезала она. — Знаю я вас, молодых да шустрых. Тебе всего пятьдесят два, небось, уже мужика себе присматриваешь? Нашу внучку чужому дяде подсовывать собралась? Не позволю! Андрюша этого не заслужил. Если только посмеешь… я из-под земли достану, но Лизу тебе испортить не дам. Мы её сами вырастим, у нас законы есть, опека!

Это был удар под дых. Намеки на то, что у меня могут забрать дочь или настроить её против меня так, что она сама откажется со мной жить, звучали уже не первый раз. Валентина Петровна умела капать ядом медленно, профессионально, каждый день по капле. И Лиза, моя чувствительная, добрая девочка, уже начала сомневаться в том, что её мать поступает правильно. Она видела слезы бабушки, слышала её постоянные причитания и невольно проникалась этим удушающим чувством вины.

Я ничего не ответила. Просто развернулась, вышла в прихожую, где уже стояла одетая Лиза, и мы молча покинули квартиру. На улице было сыро и темно. Дочь шла рядом, опустив голову, и я чувствовала, как между нами растет невидимая, глухая стена.

Всю дорогу до нашего дома мы молчали. Дома Лиза сразу ушла в свою комнату и закрыла дверь. Я села на кухне, налила себе остывший чай и уставилась в окно. В стекле отражалось мое лицо — усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Неужели я действительно делаю что-то не так? Может быть, права свекровь, и я должна навсегда остаться в этой серой, траурной зоне, покорно выполняя все её прихоти?

Три года. Три долгих года моя жизнь подчинялась жесткому расписанию, написанному Валентиной Петровной. Суббота — кладбище. Это закон. Даже если идет проливной дождь или валит снег, мы обязаны ехать на другой конец города, стоять у могилы, слушать рыдания свекрови и её упреки в том, что мы недостаточно сильно плачем. Воскресенье — генеральная уборка у свекров, готовка на неделю вперед. Будние дни — звонки от Валентины Петровны строго в девять вечера. Если я не брала трубку сразу, начиналась истерика: «Ты где? С кем ты? Почему не дома? Нам с отцом плохо, мы умираем, а тебе всё равно!»

Я поймала себя на мысли, что боюсь собственного телефона. Каждый звонок вызывал у меня нервную дрожь. Я отчитывалась за каждый свой шаг, за каждого встреченного знакомого, за каждую потраченную копейку. Свекровь контролировала всё, прикрываясь святой памятью о сыне.

А неделю назад мне позвонили из Светлогорска. Это крупный областной центр в шестидесяти километрах от нашего маленького городка. Мой бывший однокурсник, который сейчас руководит крупной аптечной сетью, предложил мне должность заведующей новой, современной аптекой. Оклад в два раза выше моего нынешнего, полный соцпакет, а главное — компания оплачивает половину стоимости аренды жилья на первый год. Это был мой шанс. Наш шанс с Лизой вырваться из этого болота, дать дочери нормальное образование, начать наконец-то дышать.

Но как только я заикнулась об этом дома, Лиза испугалась. Бабушка уже успела провести с ней «профилактическую беседу». Дочь плакала и говорила, что мы предаем папу, что бабушка с дедушкой старенькие и умрут без нас. И вот сегодня я услышала продолжение этой обработки.

На следующий день в аптеке ко мне подошла моя коллега и давняя подруга Люда. Мы работали вместе уже лет десять, и она знала мою ситуацию до мельчайших подробностей.

— Надя, на тебе лица нет, — тихо сказала Люда, ставя на стол в подсобке чашку с горячим чаем. — Опять твоя «генеральша» кровь пила?

— Да сил моих больше нет, Людочка, — я устало опустила голову на сложенные руки. — Вчера опять устроила скандал. Говорит, что я Андрея предаю, что новую жизнь хочу устроить. Лизу против меня настраивает. Рассказывает ей, что я от их фамилии устала. А я ведь просто жить хочу. Хочу, чтобы ребенок мой улыбался, а не ходил с вечной скорбью на лице.

Люда села напротив и строго посмотрела на меня.

— А ну-ка послушай меня, Надежда. Тебе пятьдесят два года. Ты симпатичная, умная, профессионал своего дела. Твоя свекровь — обычный домашний тиран. Она потеряла сына, это страшное горе, никто не спорит. Но она хочет утянуть за собой в могилу и тебя, и твою дочь. Лиза ведь подросток! Ей радоваться надо, влюбляться, строить планы. А она у тебя как маленькая старушка ходит, вся в черном и сером. Ты этого для нее хочешь?

— Не хочу, — прошептала я, и слезы все-таки брызнули из глаз. — Но как уехать? Они ведь действительно старые. Если с ними что-то случится, я себя всю жизнь винить буду.

— Слушай, а Семен Иванович что говорит? Он ведь мужик нормальный, тихий. Всегда к тебе хорошо относился,

— Он молчит обычно. Валентина его забила совсем. Он слова против сказать не смеет.

— Вот и плохо, что молчит, — вздохнула Люда. — Но ты подумай о работе в Светлогорске. Собеседование уже в субботу. Если откажешься — локти кусать будешь всю жизнь. Другого такого шанса не будет. Уезжай, Надя. Спасай девчонку.

Слова Люды засели у меня в голове. Я понимала, что она права. Если я сейчас не сделаю этот шаг, то навсегда останусь вечной вдовой, обязанной отчитываться за каждый вздох перед чужой, по сути, женщиной.

В четверг вечером произошло то, чего я никак не ожидала. Я возвращалась домой из магазина с тяжелыми сумками. Возле моего подъезда стоял Семен Иванович. Он был в своем стареньком, видавшем виды пальто, глубоко надвинутой кепке и выглядел как-то особенно сутулым и беззащитным. В руках он держал небольшой пакет.

— Семен Иванович? — удивилась я, подходя ближе. — Вы почему здесь? Что-то случилось? Валентине Петровне плохо?

Свекор оглянулся по сторонам, словно боялся, что из-за кустов сейчас выскочит его супруга, и тихо произнес:

— Здравствуй, Наденька. Нет, всё тихо. Я вот… яблок вам с Лизонькой принес. Из нашего сада, сосед по даче привез вчера. Хорошие, сладкие.

— Спасибо большое, — я взяла пакет. — Пойдемте в дом, чай попьем. Вы же замерзли.

— Нет, нет, Надя, я на минуту, — замахал он руками. — Валя думает, что я в аптеку пошел, за каплями. Мне нельзя задерживаться. Я поговорить хотел… без нее.

Он помялся с ноги на ногу, вздохнул тяжело и посмотрел на меня своими добрыми, слезящимися глазами.

— Ты, дочка, уезжай. В Светлогорск этот свой. Уезжай, не сомневайся.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Семен Иванович… Вы знаете?

— Знаю, конечно, — грустно усмехнулся он. — Валя ведь телефон твой проверяла, когда вы у нас были, да и разговоры твои подслушивала. Она уже всю родню на уши подняла. Но ты её не слушай. Она у меня… сложная женщина. Всю жизнь всеми командовать хотела, а тут такое горе — Андрюша… Она на этом горе власть свою строит. Ей надо, чтобы ты всегда рядом была, виноватая во всем.

— Но как же вы? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Вам ведь тяжело без помощи. Уборка, продукты, лекарства…

Семен Иванович махнул рукой и подошел ближе, понизив голос до шепота.

— Надя, открой глаза. У нас деньги есть. Андрюша ведь перед смертью счет на наше имя открыл, там приличная сумма. Да и пенсии у нас хорошие. Я еще полгода назад хотел Таню, соседку нашу из тридцатой квартиры, нанять. Она женщина чистоплотная, добрая, за небольшую плату и убралась бы, и приготовила, и за лекарствами сходила. Ей подработка очень нужна.

— И что? Почему не наняли?

— Валя запретила, — вздохнул свекор. — Кричала так, что стены дрожали. Сказала: «Если мы Таньку наймем, Надька от нас совсем от рук отбьется. Почувствует свободу, замуж побежит, внучку у нас заберет. Нет, пусть сама ходит, долг свой отдает». Понимаешь, Надя? Ей помощь не нужна. Ей нужно, чтобы ты на поводке сидела. Памятью сына тебя привязала. Так что уезжай. О Лизавете подумай. Ей жить надо. А мы тут сами справимся, я Таню все равно найму, если ты уедешь. Валя поорет и успокоится.

Я смотрела на этого старого человека и не могла поверить в то, что слышу. Три года я гробила свое здоровье, отказывала себе во всем, терпела унижения и обвинения только потому, что свекровь сознательно блокировала любую альтернативную помощь! Она просто хотела держать меня в узде, контролировать каждый мой шаг, сделать меня заложницей своего эгоизма.

— Спасибо вам, папа, — впервые за три года я назвала его так, как называла при жизни Андрея. — Спасибо за правду.

— Ну ладно, беги, — он ласково дотронулся до моего плеча. — И ничего не бойся. Андрей бы не хотел, чтобы вы в этой черной яме вместе с нами гнили. Он вас любил.

Семен Иванович повернулся и медленно побрел в сторону аптеки. А я стояла у подъезда, и мне казалось, что с моих плеч свалилась огромная, чугунная плита. Внутри меня наконец-то проснулась злость. Здоровая, сильная злость человека, которого долго и подло обманывали.

Я поднялась в квартиру. Лиза сидела на диване с телефоном. Я села рядом и мягко забрала у нее аппарат.

— Лиза, посмотри на меня.

Дочь удивленно подняла глаза.

— В субботу утром мы едем в Светлогорск, — твердо сказала я. — У меня там собеседование. После этого мы пойдем смотреть твою новую школу. Она очень хорошая, с уклоном в иностранные языки, ты ведь хотела изучать английский серьезно? А потом мы погуляем по парку и зайдем в кафе. Только ты и я.

— Мама… — Лиза растерялась. — А как же кладбище? Бабушка ведь звонила сегодня, напоминала. Сказала, что в эту субботу три года и один месяц, как папы нет. Мы обязаны быть.

— Мы поедем к папе в пятницу вечером, после моей работы, — спокойно ответила я. — Посидим вдвоем, тихо, без криков и истерик. Папе не нужны наши слезы каждую субботу по расписанию, Лиза. Он хотел бы, чтобы ты училась, развивалась и была счастливой. Поверь мне.

Лиза долго смотрела на меня, в её глазах боролись страх, привитый бабушкой, и робкая, детская надежда.

— Мама… а можно нам правда… просто жить? — тихо спросила она, и её губы задрожали. — Без того, чтобы постоянно оправдываться? Без этих черных платков? Бабушка говорит, что если я смеюсь, то я папу не люблю. А мне иногда так хочется просто посмеяться, мамочка…

Я прижала дочь к себе, гладя её по волосам. Мое сердце разрывалось от жалости к собственному ребенку, которого превратили в инструмент психологического насилия.

— Можно, моя хорошая. Теперь всё будет по-другому. Я тебе обещаю.

В пятницу после работы мы с Лизой съездили на кладбище. Был тихий, ясный вечер. Мы прибрали могилу Андрея, зажгли свечу. Я посидела на скамейке, мысленно поговорила с мужем и поняла, что больше не чувствую вины. Я отпустила его, оставив в сердце только светлую, теплую память. И я знала, что он одобрил бы мое решение.

Вечером, как обычно, в девять часов зазвонил телефон. На экране высветилось: «Валентина Петровна».

Я глубоко вдохнула и ответила на звонок.

— Да, Валентина Петровна.

— Надежда! Почему трубку долго не берешь? — тут же посыпался недовольный голос свекрови. — Завтра в восемь утра будь у нас. Деду надо помочь собраться, да и цветы на кладбище купить надо новые. И Лизку не забудь, пусть оденется поприличнее, а то в прошлый раз пришла в джинсах, люди смотрят…

— Мы завтра не приедем, Валентина Петровна, — перебила я её спокойным, ровным голосом.

На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Свекровь, кажется, даже дышать перестала от такой неслыханной дерзости.

— Как это… не приедете? — наконец выдавила она. — Ты что себе позволяешь, Надежда? Завтра суббота! Память сына…

— Мы были у Андрея сегодня, вдвоем с Лизой. Всё убрали, посидели. А завтра у нас дела. Мы уезжаем в Светлогорск на весь день.

— В Светлогорск?! — голос свекрови сорвался на визг. — Таки решила сбежать? Предать нас? И девку мою с собой тащишь? Не пущу! Я завтра же в опеку пойду! Я всем расскажу, какая ты мать! Ты не имеешь права!

— Спокойной ночи, Валентина Петровна, — тихо сказала я и положила трубку. Телефон тут же зазвонил снова, но я просто выключила звук и перевернула его экраном вниз.

Ночь прошла неспокойно. Я почти не спала, прокручивая в голове предстоящий день. Я понимала, что Валентина Петровна так просто это не оставит. Но обратного пути уже не было.

Субботнее утро встретило нас прохладой и ярким, непривычно чистым солнцем. Я надела свое новое светло-зеленое пальто — то самое, которое купила неделю назад. Оно было мягким, теплым и очень мне шло, подчеркивая зеленый цвет моих глаз. Лиза оделась в светлую куртку и яркий шарф. Мы были похожи на нормальных, живых людей, отправляющихся на прогулку, а не на вечных скорбящих теней.

Мы вышли из квартиры и пошли к лифту. И в этот момент дверь соседней квартиры — квартиры свекров — с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Валентина Петровна. Она была в ярко-красном кардигане, который обычно надевала только по самым большим праздникам, словно подчеркивая торжественность и важность момента. Её лицо было багровым от гнева, глаза горели недобрым, яростным огнем. Из-за её плеча робко выглядывал Семен Иванович, а на лестничной площадке, как выяснилось, уже стояли две соседки из нашего подъезда, которых свекровь, видимо, вызвала в качестве группы поддержки.

— Стоять! — зычно крикнула свекровь, перегораживая нам путь к лифту. — Куда намылились, фифы нафуфыренные? Посмотрите на нее! Зеленое пальто нацепила! Мужа в могилу загнала, а сама расцвела, как майская роза! Стыд-то какой перед людьми!

Соседки переглянулись, но промолчали. Я почувствовала, как Лиза вздрогнула и крепко вцепилась в мою руку. Её пальцы дрожали.

— Валентина Петровна, отойдите, пожалуйста, с дороги, — спокойно сказала я, хотя внутри всё клокотало. — Мы спешим на вокзал.

— Не пущу! — свекровь сделала шаг вперед, её лицо исказилось от гипертрофированной злобы. — Лиза, внучка моя, иди ко мне! Не смей ехать с этой предательницей! Она тебя в приют сдаст, мужиков чужих в дом водить начнет! Она отца твоего не любила никогда, только деньги его ждала!

— Бабушка, не надо, пожалуйста! — заплакала Лиза, сильнее прижимаясь ко мне. — Мама хорошая! Мы папу любим!

— Да какая она хорошая? — орала Валентина Петровна на весь подъезд, так что эхо разлеталось по всем этажам. — Нахалка! Три года мы её терпели, думали, совесть есть у бабы. А она вон как — перья распустила и бежать! Ни стыда у тебя нет, Надежда, ни совести! Ты обязана здесь сидеть, у ног моих, пока я жива! Ты перед сыном моим виновата, что не уберегла его!

В этот момент двери некоторых квартир приоткрылись. Соседи с любопытством наблюдали за сценой. Это был пик её триумфа — публичная казнь непокорной невестки.

Я сделала глубокий вдох. Я посмотрела на Валентину Петровну, на её искаженное злобой лицо, на её красный кардиган, который сейчас казался символом той удушающей, агрессивной власти, под которой я жила три года. И вдруг мне стало так легко. Весь страх, вся вековая вина, которую она в меня вбивала, растворились без остатка.

— Валентина Петровна, — заговорила я тихо, но так отчетливо, что мой голос перекрыл её крики. — Прекратите этот цирк. Моя любовь к Андрею не измеряется часами, проведенными на кладбище под вашим конвоем. Я прожила с ним двадцать пять лет в любви и согласии. И я буду помнить его до своего последнего вздоха. Но я не позволю вам закопать в его могилу мою дочь и меня.

— Ах ты тварь неблагодарная! — замахнулась свекровь, пытаясь схватить меня за рукав пальто. — Да я тебя…

— Хватит, Валя! — вдруг раздался громкий, непривычно твердый голос Семена Ивановича. Он решительно шагнул вперед и перехватил руку жены. — Хватит позориться на весь дом. Надя права. Отпусти их.

— Что?! — Валентина Петровна повернулась к мужу, задыхаясь от ярости. — Ты кого защищаешь, старый хрыч? Сын у нас умер! Сын!

— Сын умер, Валя, — тихо, со слезами на глазах сказал Семен Иванович. — И его не вернуть. А девочкам жить надо. Надя, Лизонька, идите. Езжайте.

Свекровь попыталась вырваться из рук мужа, но он держал её крепко, несмотря на свою слабость. Её лицо выражало дикую смесь недоумения и злости — верный, преданный муж впервые в жизни пошел против её воли.

Я нажала кнопку вызова лифта. Двери со скрежетом открылись. Я крепко держала Лизу за руку. Мы шагнули в кабину. Перед тем как двери закрылись, я посмотрела на Валентину Петровну, которая продолжала метаться в открытом дверном проеме своей квартиры, пытаясь вырваться из рук Семена Ивановича, сыпля проклятиями и угрозами.

Двери закрылись. Лифт поехал вниз. В кабине было тихо, только Лиза тихонько всхлипывала, прижимаясь к моему плечу.

— Всё закончилось, родная, — тихо сказала я, обнимая её. — Всё самое страшное уже позади.

В Светлогорске всё прошло замечательно. Собеседование я прошла без труда — директор сети был рад получить опытного специалиста. Мне сразу предложили подписать договор. Мы тут же поехали смотреть квартиру, которую подобрал риелтор. Это оказалась светлая, уютная двухкомнатная квартира на третьем этаже, с окнами, выходящими на тихий сквер. Рядом была отличная школа, куда Лизу приняли без лишних проволочек, оценив её табель за прошлый год.

Мы возвращались домой на электричке. Дорога заняла всего час. Лиза смотрела в окно на мелькающие деревья и улыбалась. Она впервые за три года выглядела как нормальный, счастливый подросток, у которого впереди целая жизнь.

Переезд мы организовали быстро, за две недели. Валентина Петровна больше не звонила мне — видимо, её гордость была уязвлена окончательно. Зато звонил Семен Иванович. Он сообщил, что нанял Таню из тридцатой квартиры. Та уже моет у них окна, готовит обеды и следит за его лекарствами. Валентина Петровна, конечно, дуется и ворчит, но Таню не выгоняет — деваться ей некуда.

Я решила временно прекратить близкое общение со свекровью. Никаких отчетов, никаких еженедельных визитов и звонков под диктовку. Лизе я разрешила звонить дедушке и бабушке, когда она сама захочет, но предупредила: если бабушка начнет говорить гадости про меня или давить на жалость — разговор прекращать сразу. Дочь согласилась.

Мы обустраиваемся на новом месте. Я купила в нашу новую гостиную яркие, солнечные шторы и большой комнатный цветок. Моя жизнь больше не принадлежит чужому трауру. Я — Надежда. Мне пятьдесят два года, моей дочери — пятнадцать, и мы только начинаем жить.

А как вы считаете, правильно ли поступила Надежда, разорвав этот удушающий круг, или она действительно должна была остаться и ухаживать за пожилыми родителями мужа ради его памяти?