Старенький универсал Нины тяжело перевалил через размытую колею на въезде в дачный поселок и заскрипел тормозами у развилки. До родительского участка оставалось метров сто, но проехать дальше было невозможно. Дорогу перегородил тяжелый трехосный самосвал с задранным кузовом, из которого с глухим грохотом ссыпалась серая щебеночная масса. Рядом урчал манипулятор с длинной стрелой, методично сгружавший серые фундаментные блоки прямо на обочину и дальше, через снятую секцию забора, на траву нининого участка.
Нина заглушила мотор, несколько секунд сидела в тишине, глядя на то, как чужие колеса месят сырую землю перед ее калиткой, а потом решительно толкнула дверцу. Ветер пахнул сосновой хвоей, сыростью и едким дизельным выхлопом. На Нине была простая куртка и удобные ботинки, в кармане лежала связка ключей от дома, куда она собиралась приехать на пару дней, чтобы побелить яблони и проверить печные задвижки после долгой зимы.
— Эй, полегче на повороте! — донесся громкий голос из-за штабеля блоков. — К яблоне не жми, клади в два ряда вдоль канавы!
Из-за манипулятора показался крепкий, плотно сбитый мужчина в расстегнутой рабочей куртке и резиновых сапогах. Он держал в руке сложенную строительную рулетку и отдавал распоряжения водителю крана. Нина узнала его сразу, хотя не видела года четыре, с самых похорон отца. Это был Максим, сын двоюродного брата ее покойного отца Павла Николаевича. Родня дальняя, седьмая вода на киселе, но в семье всегда державшаяся шумно и с претензией на особое значение.
— Максим? — Нина подошла ближе, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже поднималась глухая, острая волна возмущения. — Что здесь происходит?
Мужчина обернулся, вытер ладонью лоб и широко, совершенно по-свойски улыбнулся, будто встретил старую знакомую на автобусной остановке.
— О, Нинок! Здорово. А ты чего без предупреждения? Я думал, ты в городе сидишь, бумажки перекладываешь. Мы тут разгружаемся, видишь. Аккуратнее проходи, там арматура торчит.
— Куда разгружаетесь? — Нина указала рукой на сваленный щебень и выломанные металлические столбы забора. — Ты почему сетку снял? Это мой участок.
Улыбка с лица Максима сползла не сразу. Он прищурился, оглядел Нину с ног до головы, словно прикидывая ее весовую категорию в предстоящем разговоре, и небрежно сунул рулетку в карман.
— Твой участок вон там, возле домика. А эта полоса, от межи до старой канавы, испокон веков нашей была. Дед Николай еще моему отцу ее отписал. Ты просто не в курсе семейных дел, тебя тогда и на свете, может, не было.
— Дед Николай умер двадцать пять лет назад, — отчеканила Нина. — А отец оформил землю в собственность десять лет назад. Я полгода назад вступила в наследство. Никаких долей здесь нет, это четырнадцать соток единым куском. Немедленно останови разгрузку.
Водитель манипулятора, заметив спор, заглушил стрелу и высунулся из кабины, с интересом разглядывая происходящее. Максим раздраженно махнул ему рукой, показывая, чтобы тот не обращал внимания, и сделал шаг к Нине.
— Ты голос-то не повышай, — с нажимом произнес он. — Павел твой втихаря все на себя переписал, пока мы на севере на заработках мотались. По совести этот угол дед отдал нам. Свидетели живы, между прочим. Дядя Боря подтвердит, Семеныч напротив подтвердит. Дед при них руку отцу пожал и сказал: стройте, хлопцы, тут гараж или мастерскую, земля общая. Мы тогда лес не успели завезти, а теперь у меня контракт горит. Мне материалы складывать некуда, база в городе закрылась. Так что не мешай людям работать.
— Я сейчас вызову полицию, — сказала Нина, доставая телефон. — Ты снес ограждение, вторгся на частную территорию и вывалил строительный мусор на чужую землю.
Максим шагнул еще ближе, заслоняя собой проход к калитке. От него пахло табаком и дорожной пылью. В глазах не было растерянности, там сквозила холодная, наглая уверенность человека, который привык продавливать свое силой и криком.
— Вызывай хоть генерала, — усмехнулся он. — Участковый приедет, посмотрит и скажет: гражданско-правовой спор между родственниками, идите в суд. А суд, милая моя, длится годами. Пока ты иск подашь, пока заседания назначат, у меня тут склад под крышей стоять будет. И попробуй потом снеси. Так что давай по-хорошему. Уступи этот кусок по-семейному, все равно бурьяном зарастал. Отец твой за ним не ухаживал, ты сюда носа не кажешь. Чего в собаку на сене играть?
С противоположной стороны улицы скрипнула калитка. Из дома напротив показалась Вера Павловна, соседка, жившая в поселке круглый год. Она подошла к своему забору с садовыми граблями в руках, тревожно поглядывая на Нину.
— Ниночка, здравствуй, — негромко позвала соседка. — А они со вчерашнего вечера тут крутятся. С колышками ходили, мерили что-то. Я спросила, кто такие, а этот мужчина сказал, что племянник Павла и хозяин половины земли.
— Слышала? — Максим повернулся к Вере Павловне и осклабился. — Люди видят, что я не прячусь. Я на своем стою. Закончим разгрузку к вечеру, ворота поставим нормальные, железные. Тебе же лучше, Нина, забор обновлю за свой счет.
Нина почувствовала, как к горлу подступает ком, но подавила его глубоким вдохом. Если сейчас сорваться на крик, показать слезы или беспомощность, он окончательно утвердится в мысли, что сломал ее. Таких людей Нина видела по своей работе в отделе материально-технического снабжения: они понимали только силу, документы и прямую финансовую угрозу.
— Рабочим платишь ты, Максим, — сказала Нина, глядя прямо ему в переносицу. — И простой техники сейчас тоже оплачиваешь ты. Я фиксирую все на камеру.
Она подняла телефон и методично сняла номера манипулятора, самосвала, лицо Максима, разрушенные секции сетки и вываленный на газон гравий. Водитель манипулятора тут же отвел взгляд и задернул шторку в кабине.
— Снимай, кинооператор, — огрызнулся Максим, но в его тоне промелькнула первая трещина неуверенности. — Встретимся в суде, если по совести не хочешь.
— В суде так в суде, — ответила Нина, убрала телефон в карман, развернулась и пошла к своей машине. Ночевать на даче сейчас не имело смысла: нужно было действовать, пока чужой склад не стал свершившимся фактом.
Всю обратную дорогу до города Нина держала руль до побелевших пальцев. В голове крутились воспоминания детства. Дедушка Николай, сухопарый фронтовик с жесткими седыми усами, действительно любил собирать за большим столом на веранде всю родню. Но распоряжаться землей он никому не позволял. Отец Нины, Павел Николаевич, положил жизнь на этот участок: сам корчевал пни, привозил чернозем, строил двухэтажный щитовой дом, обшивал его вагонкой. Когда в девяностых начались разговоры о приватизации, именно Павел собрал все справки, оплатил пошлины и довел оформление до конца.
Приехав в городскую квартиру, Нина не стала разуваться наспех. Она сразу прошла в кабинет отца, где в нижнем ящике письменного стола хранился семейный архив. Достала плотную папку с надписью «Дача». Никаких лишних бумаг там не было: покойный отец отличался педантичностью инженера.
Нина выложила на полированную столешницу документы: свидетельство о праве собственности на землю старого образца, кадастровый паспорт с четким чертежом границ, межевой план с подписями всех смежных соседей, включая покойного мужа Веры Павловны, технический паспорт БТИ на дом и постройки, и, наконец, свежую выписку из Единого государственного реестра недвижимости, полученную нотариусом при оформлении наследства.
Никаких обременений. Никаких долей. Площадь — четырнадцать целых и шесть десятых сотки. Собственник — Нина Павловна Воронова.
Телефон на столе завибрировал. Звонила мать, Галина Сергеевна. Она жила отдельно, здоровье после смерти мужа пошаливало, и Нина старалась лишний раз ее не тревожить.
— Ниночка, ты на даче? — послышался в трубке слабый, уставший голос. — Как там дом? Не отсырел за зиму?
— Мама, здравствуй. Дом в порядке. Скажи мне, пожалуйста, ты помнишь, чтобы дедушка Николай обещал кому-то из родни часть нашего участка? Максиму или его отцу, дяде Грише?
В трубке повисла долгая пауза, прерываемая тихим покашливанием.
— Максиму? — голос матери дрогнул от неприятного удивления. — Господи, откуда он взялся? Ничего дед им не обещал. Была история, лет тридцать назад, когда Гриша купил старый фургон под пасеку, а ставить было некуда. Он приполз к отцу, чуть не на коленях стоял: позволь поставить у канавы до осени. Отец разрешил, но предупредил: временно, никаких построек. А Гриша потом всем начал рассказывать, будто Николай ему этот угол подарил. Твой папа с ним из-за этого страшно разругался, они лет пять не разговаривали. Потом Гриша фургон продал, тему замяли. А Максим что, объявился?
— Объявился, мама. Привез щебень и блоки, снес забор.
— Ох, наглец… — Галина Сергеевна тяжело вздохнула. — Он же всегда такой был. Где плохо лежит, туда и лезет. Нина, будь осторожна. Он скандальный, судом грозить будет, родню всю взбаламутит.
— Не взбаламутит. Я разберусь, мам. Ты только не волнуйся.
Нина положила трубку и открыла ноутбук. До позднего вечера она изучала судебную практику по самовольному захвату земельных участков и делам о признании права собственности на основании «устных договоренностей». Никаких шансов у Максима в суде не было: устные обещания, даже данные при свидетелях тридцать лет назад, не порождают права собственности на недвижимость, тем более при наличии официально зарегистрированного межевания и законного наследника. Но Максим рассчитывал на другое: взять измором, создать факт присутствия, запугать судом, который тянется месяцами, и вынудить женщину отступить.
Утром в понедельник Нина взяла на работе отгул. Первым делом она направилась в правление дачного поселка. Председатель, Альберт Петрович, грузный мужчина в вязаном жилете, пил чай в маленьком вагончике у въездных ворот.
— А, Нина Павловна, проходи, — он приветливо кивнул. — Слышал я про твои выходные. Максим этот ко мне в пятницу приходил. Просил выдать ему справку, что он членом товарищества является по дедовой линии, и дубликат членской книжки требовал.
— И что вы? — насторожилась Нина.
— А что я? Послал я его, естественно. Я твоего отца тридцать лет знал. Паша взносы платил копейка в копейку, целевые на дорогу сдавал, свет тянул. А этого Максима я в глаза не видел. Сказал ему: покажи выписку из реестра, тогда поговорим. Он разозлился, дверью хлопнул, кричал, что у него связи и он через администрацию участок отмежует как брошенный. Да только какой же он брошенный, если у тебя межевание еще двенадцатого года со спутниковыми координатами?
— Альберт Петрович, мне нужен акт о нарушении границ и порче общего проезда, — прямо сказала Нина. — Его грузовики перепахали всю обочину, а материалы лежат частично на землях общего пользования, частично на моем участке.
Председатель потер небритый подбородок.
— Акт я составлю, это мое дело. Но в полицию тебе самой надо. Я в семейные разборки лезть не хочу, у меня отчетный период на носу.
— Составьте акт с фиксацией номеров техники, остальное я сделаю сама.
Выйдя от председателя, Нина села в машину и задумалась. Максим упомянул свидетелей: дядю Борю и Семеныча. Семеныч, старый дачник, перенес инсульт два года назад и почти не выходил из дома, его в свидетели приплели для солидности. А вот дядя Боря — Борис Игнатьевич — жил на дальнем конце поселка, держал пасеку и пользовался в округе непререкаемым авторитетом. Дед Николай с ним дружил с самой молодости.
Нина поехала по поселковой дороге к аккуратному бревенчатому дому Бориса Игнатьевича. Старик был во дворе — строгал доску на верстаке под навесом. Увидев Нину, он отложил рубанок, снял очки в проволочной оправе и по-доброму прищурился.
— Павлушина дочка? Здравствуй, Ниночка. Похожа на отца стала, прямо одно лицо. Какими судьбами?
— Здравствуйте, дядя Боря. Я по тяжелому делу. К вам Максим Григорьев не заходил в последние дни?
Лицо старика мгновенно потемнело. Он стряхнул стружку с фартука и тяжело оперся о верстак.
— Заходил вчера. Чай пил, выспрашивал. Про деда твоего завел разговор, про тот спор старый. Просил меня подписать какую-то бумагу для суда, будто я помню, как Николай его отцу угол участка отписал.
— И что вы ему сказали? — сердце Нины забилось быстрее.
— Сказал, чтоб убирался и не гневил бога, — сердито буркнул Борис Игнатьевич. — Я еще из ума не выжил. Николай тогда Гришке ясно сказал: перезимуй со своим железом, а весной чтоб духу твоего не было. Никакой земли он ему не дарил и дарить не собирался. Николай свой надел любил, каждую яблоньку сам сажал. Я Максиму так и отрезал: если меня в суд позовут, я под присягой скажу, что его отец захватчиком был и он такой же вырос. Он матерился, кричал, что я старый маразматик, и ушел.
Нина выдохнула. Одной опоры у Максима уже не было. Ложь держалась только на наглости и расчете на то, что никто не станет копаться в прошлом.
— Дядя Боря, спасибо вам. Если понадобится, вы сможете участковому это подтвердить?
— Смогу. И участковому, и судье, и прокурору, если надо будет. Память Николая марать не позволю.
Вернувшись к своему участку, Нина увидела, что дело зашло еще дальше. На разгруженном щебне уже стоял синий металлический вагончик-бытовка, а двое рабочих в засаленных робах замешивали цемент в корыте, собираясь бетонировать опоры под новые ворота. Манипулятор уехал, но самосвал привез еще одну гору песка.
Нина решительно подошла к рабочим.
— Остановите работу. Вы находитесь на чужой частной территории.
Рабочие переглянулись. Тот, что был постарше, сплюнул под ноги:
— Нам бригадир сказал делать, мы делаем. Вон хозяин идет, с ним разбирайтесь.
Из-за бытовки вышел Максим. На нем была та же уверенная ухмылка, но глаза оставались настороженными.
— Опять ты? Не надоело пороги обивать? Я смотрю, катаешься туда-сюда. Документы небось искала? Нашла?
— Нашла, Максим. И документы нашла, и с дядей Борей поговорила.
Ухмылка на лице мужчины слегка дрогнула. Он нервно дернул плечом.
— Ну и что тебе старик наплел? Он из ума выжил, ему девяносто лет в обед. Его показания никакой вес не имеют.
— Имеют, Максим. И его показания, и выписка из Росреестра, и акт председателя о порче поселковой дороги. А вот твои слова не стоят вообще ничего. Ни дед, ни отец тебе ни сантиметра не обещали. Ты просто решил бесплатно урвать кусок чужой земли под свой склад, потому что за аренду платить не хочешь.
Максим подошел ближе, понизив голос до сиплого полушепота:
— Ты думаешь, самая умная? Ну вызовешь ты полицию. Они приедут, я им покажу договор поставки материалов, скажу, что привез по согласованию с родственниками. Они развернутся и уедут. У них убийств хватает, чтоб из-за забора разбираться. А пока ты будешь судиться, я этот склад запущу в работу. У меня тут плитка будет лежать, смеси сухие, кирпич. Люди будут ездить каждый день. Тебе самой жизнь здесь не в радость станет. Ты здесь отдыхать хотела? Цветочки сажать? Забудь. Будет пыль, грохот и грузовики. Сама потом за копейки мне остаток участка отдашь.
Это была прямая угроза. Нина смотрела на него и видела не родственника, а циничного рейдера мелкого пошиба, который просчитал все слабые места закона и обывательского страха перед волокитой. Большинство людей на ее месте либо сдались бы, махнув рукой на дальний угол участка, либо впали в истерику, наломав дров.
Но Нина десять лет работала с поставщиками промышленного оборудования. Она знала, как устроены логистические цепочки и сколько стоит каждый день сорванных обязательств.
— Ты сказал, у тебя горит контракт? — спокойно спросила она.
Максим осекся, не ожидая такого вопроса.
— Чего?
— Я спрашиваю: у тебя горит поставка? Ты поэтому так торопишься? Базу закрыли, товар идет, штрафы капают за каждый день простоя фур?
Максим нахмурился, не понимая, куда она клонит, но спесь на мгновение уступила место деловой подозрительности.
— Ну горит. Тебе-то какое дело?
— Такое, что фуры сюда не проедут. Дорога через поселок — четвертой категории, с ограничением по тоннажу до пяти тонн. Знак висит на въезде. Председатель уже составляет предписание о запрете въезда грузовой техники. Если я прямо сейчас вызову дорожный патруль и напишу заявление в прокуратуру о незаконной коммерческой деятельности на землях сельхозназначения, твои машины сюда даже не завернут. Их развернут на трассе. Ты попадешь на неустойку перед своими заказчиками. Сколько там у тебя? Полмиллиона? Миллион?
Челюсть Максима сжалась так, что заходили желваки. Он явно не ожидал от двоюродной сестры знания поселковых регламентов и коммерческих рисков.
— Ты мне не шей коммерцию, — огрызнулся он, но уверенности в голосе стало вдвое меньше. — Я для себя строю. Личный гараж.
— Личный гараж из фундаментных блоков промышленной серии ФБС-24 с бытовкой для охраны? Не смеши меня, Максим. Налоговая и земельный контроль очень быстро поймут, что здесь строится. И штраф за нецелевое использование земли повесят не на меня, потому что я прямо сейчас зафиксирую факт самозахвата, а на тебя, как на организатора незаконных работ.
Максим тяжело задышал. Он оглянулся на рабочих, которые прислушивались к разговору, бросив мешать раствор.
— Чего встали? — рявкнул он на них. — Раствор стынет!
Рабочие неохотно заскребли лопатами. Максим повернулся к Нине, в его взгляде смешались злость и загнанность в угол. Он явно рассчитывал на легкую победу над одинокой интеллигентной женщиной, а наткнулся на глухую стену.
— И чего ты хочешь? — процедил он сквозь зубы. — Денег? Землю я все равно не освобожу за один день. Мне некуда это везти, понимаешь ты своей головой? Некуда! Фуры с керамикой завтра приходят. Если я их не разгружу, меня поставщик на счетчик поставит.
Нина выдержала долгую паузу. Вот он, момент, когда эмоции должны полностью уступить место расчету. Выгнать его силой с полицией займет недели, участок будет разворочен, нервы истрепаны, а вражда останется на десятилетия. Но и отдавать свое за бесценок она не собиралась.
— Слушай меня внимательно, — произнесла Нина ровным голосом. — Ты сейчас останавливаешь установку забора. Полностью. Рабочие бросают лопаты.
— А дальше что?
— А дальше мы садимся и заключаем официальный договор аренды части земельного участка. Ровно на два месяца. На площади не более трех соток в дальнем углу, за линией старого сада.
Максим вытаращил глаза:
— Аренды? Ты с родного брата аренду драть будешь?
— Ты мне не брат, Максим. Ты дальний родственник, который пришел на мою землю с угрозами, сломал мой забор и попытался украсть мое имущество, прикрываясь именем мертвого деда. Братья так не поступают. Хочешь спасти свой контракт — будешь платить по рыночной ставке коммерческой аренды открытых площадок.
— Да ты с ума сошла! — вскинулся он. — Какая аренда в СНТ? Это незаконно!
— Временное размещение материалов без права капитального строительства законом не запрещено, если собственник дает согласие. Мы оформим договор ответственного хранения и аренды площадки. С жесткими условиями: залог в размере двух месяцев, обязательство восстановить плодородный слой и поставить мне новый забор из профнастила по всей границе участка за твой счет. Не согласен — прямо сейчас набираю дежурную часть и вызываю наряд. И поверь, я добьюсь, чтобы сюда приехал эвакуатор для твоей бытовки.
Максим стоял, сжимая кулаки. Его лицо побагровело. Он судорожно перебирал варианты: драться? Бесполезно, женщина не боится и снимает каждый шаг. Идти на принцип? Завтра придут фуры, неустойка по контракту сожрет всю прибыль за полгода, а поставщики разорвут отношения. Складов в округе свободных не было, сезон только начинался.
— Сколько? — хрипло спросил он.
— Тридцать тысяч в месяц. Плюс шестьдесят тысяч залога прямо сейчас мне на карту. И новый забор на металлических столбах с бетонированием по всей нашей меже до конца следующей недели. Работы выполняют твои люди, материалы твои.
— Ты грабительница, Воронова, — прошипел Максим. — Хуже любого банка.
— Я собственница. Ты сам выбрал эти правила, когда пригнал сюда технику без спроса. У тебя пятнадцать минут на размышление. Потом я уезжаю в отделение полиции писать заявление о самоуправстве и повреждении имущества.
Нина развернулась и пошла к своей машине. Она села за руль, включила зажигание и демонстративно положила перед собой телефон.
Прошло восемь минут. Максим стоял посреди развороченного газона, нервно курил одну сигарету за другой, разговаривал с кем-то по телефону, орал в трубку, махал руками, потом замолчал, опустил голову и медленно побрел к машине Нины.
Он подошел к водительскому окну. Нина опустила стекло на пару сантиметров.
— Где договор? — угрюмо спросил он.
— Договор я составлю сама. Сегодня вечером. Завтра утром встретимся в конторе у юриста, заверим подписи. До этого момента никакой разгрузки нового товара. Только перемещение того, что уже навезли, строго в дальний угол. Если хоть один блок останется возле дома — сделка отменяется.
Максим скрипнул зубами, но молча кивнул.
Следующие три дня превратились в плотную бумажную работу. Нина не стала полагаться на скачанные из интернета шаблоны. Она обратилась к знакомому юристу по недвижимости, с которым часто работала по служебным контрактам. Договор составили безупречно: четкий план границ временного пользования, категорический запрет на возведение любых фундаментов и капитальных сооружений, штраф в размере десяти тысяч рублей за каждый день просрочки освобождения участка после окончания срока аренды, и отдельный пункт — обязательство арендатора восстановить нарушенное благоустройство и возвести капитальное ограждение из качественного профлиста высотой два метра.
Во вторник утром они встретились в офисе нотариуса. Максим выглядел помятым, под глазами залегли темные круги. Он молча прочитал договор, несколько раз споткнулся на пунктах о штрафах, но возражать не стал. Перевел Нине на карту девяносто тысяч рублей — плату за первый месяц и залог.
— Подписывай, — сухо сказала Нина, пододвигая к нему документ.
Максим взял ручку, тяжело вздохнул и поставил размашистую подпись.
— Ты жесткая, Нина. Вся в деда Николая. Тот тоже, бывало, если упрется — не свернешь.
— Дед был честным человеком, Максим. Он никогда чужого не брал и своего не отдавал. И сказками про устные обещания людей не шантажировал.
Прошла неделя. В следующие выходные Нина снова приехала на дачу. Картина на участке изменилась до неузнаваемости. Вдоль всей границы, отделяющей ее территорию от проезда и соседского пустыря, ровной темно-серой стеной стоял новенький забор из профнастила. В дальнем углу, за аккуратно отгороженной временной сеткой зоной, высились аккуратные штабели стройматериалов. Синяя бытовка стояла точно в границах отведенных трех соток. Никакого мусора возле яблонь не было: рабочие Максима выгребли гравий, разровняли чернозем и даже подмели подъездную дорогу.
Вера Павловна, увидев Нину, всплеснула руками через новенькую калитку:
— Ниночка! Глазам не верю! Как ты его приструнила? Он же как шелковый тут ходил, рабочим спуску не давал, орал, чтоб ни соринки мимо не упало. Сказал мне: «Сестра у меня строгая, не забалуешь».
Нина улыбнулась впервые за эти две недели. Напряжение, державшее ее все эти дни, наконец отпустило, оставив легкую, приятную усталость победителя.
— По закону договорились, Вера Павловна. По-деловому.
Она прошла по участку к старому дому. Яблони стояли в набухших почках, готовые вот-вот взорваться белой пеной цветения. Земля дышала весенним теплом. Нина достала из кармана ключи, открыла скрипнувшую дверь веранды и шагнула внутрь. Дом пах сухим деревом, старыми книгами и покоем. На стене висела пожелтевшая фотография в деревянной рамке: дед Николай и отец, молодые, улыбающиеся, стоят в обнимку возле первого посаженного здесь саженца.
Нина подошла к снимку, осторожно смахнула невидимую пылинку со стекла.
— Все на месте, папа, — тихо сказала она в тишину комнаты. — Земля наша. И забор теперь крепкий.
Через два месяца срок аренды истекал. Максим уже нашел постоянную базу в промзоне на окраине города и начал потихоньку вывозить поддоны с плиткой. Он больше не заговаривал о семейной памяти и не пытался качать права. Устное слово, выдуманное тридцать лет назад ради сиюминутной выгоды, разбилось о простую силу подлинных документов, закона и человеческой твердости.
Добавить комментарий