— Завязывай ты с этой пылью, оценщик через полчаса в дверь позвонит, — Борис с размаху опустил на полированный стол объёмистую коробку из гофрированного картона.
Глеб даже не вздрогнул, лишь аккуратно отвёл бархотку от корешка в потёртом сафьяне. Рука реставратора привыкла к неподвижности, но внутри всё натянулось, как пересушенная нить в старом переплёте.
— Мы договаривались только разобрать архив и составить опись, дядя Боря. Никаких оценщиков дед сюда не звал и звать не велел.
— Деда твоего две недели как схоронили, очнись! — Борис шумно выдохнул, опершись ладонями о край стола. — Ему теперь всё равно, на какой полке латынь пылится. А у меня через четыре дня платёж по кредиту, и пени капают такие, что дачу в Зеленогорске отберут к чёртовой матери!
— Какому ещё кредиту? — Глеб медленно поднял глаза. — Дедушкины сбережения на похоронах ты забрал все до копейки. Сказал, на памятник и ограду.
— Забрал и потратил, куда надо было! — рявкнул Борис, наступая грузным телом на узкий проход между книжными шкафами. — Тебя не спросил, сорокапятилетнего сопляка! Ты всю жизнь за три копейки чужие бумажки клеишь в мастерской, в облаках летаешь, а у меня реальные долги. Фирму закрыли, с базы выперли, приставы на хвосте. По закону я прямой наследник первой очереди, ясно тебе? Единственный живой сын!
— Ты сын, а я с ним последние десять лет здесь жил, пока ты раз в полгода на полчаса заглядывал за пенсией, — ровным, глуховатым голосом напомнил Глеб.
— Жил он! Кормился здесь, скажи лучше. Квартиру дед государству отписал под музейный фонд, умник старый, мне ни метра не оставил! Так хоть шкафы заберу. Человек даёт триста тысяч за все шестьдесят томов до революции сразу, наличными на руки. Никаких каталогов, никакой волокиты. Сгрузили в фургон — и разошлись.
Глеб посмотрел на верхние полки тёмного дубового шкафа. За стеклом ровными рядами стояли массивные фолианты: французские трактаты восемнадцатого века, латинские справочники, немецкие военные карты и мемуары эпохи наполеоновских войн. Матвей Андреевич, дед Глеба, служил военным переводчиком в сорок пятом, дошёл до Вены, а после войны преподавал в институте. К этим книгам он не подпускал никого постороннего, протирал их сам особым составом из пчелиного воска и скипидара.
— Триста тысяч за шестьдесят томов иностранного фонда? — Глеб сжал в кармане костяной нож-гладилку. — Да здесь один только Лейпцигский атлас восемьсот двенадцатого года стоит больше ста тысяч на аукционе. Это грабёж среди бела дня.
— Вот и отлично, раз такой умный! Значит, скупщик ещё дешевле даёт, зато сразу! — Борис схватил с полки увесистый том в тёмной коже, чуть не вывернув корешок. — Быстрее упаковывай, говорю, некогда мне слюни размазывать.
— Положи на место, — голос Глеба стал ледяным. — Ты блок сломаешь. Кожа пересохла, ей больше двухсот лет.
— Плевать мне на кожу! Бумага она и есть бумага! — Борис всё же положил книгу обратно, испугавшись ярости во взгляде племянника. — Ты мне палки в колёса не вставляй, Глеб. Не заставляй по-плохому. Я сейчас участкового вызову, скажу — посторонний человек из квартиры покойного вещи ворует. Прописан ты у своей бывшей жены, здесь права голоса не имеешь.
— Дед при жизни завещал мне всю рабочую библиотеку, — тихо произнёс Глеб. — Бумаги у нотариуса лежат, через полгода вступлю в силу.
— Завещал он… Рабочую! — передразнил Борис с кривой усмешкой. — Словари советские он тебе завещал, методички свои да конспекты союза писателей. А эти шкафы — антиквариат, движимое имущество квартиры. Я с адвокатом говорил, докажи ещё, что это рабочий инструмент, а не предметы роскоши. Так что бери коробку и складывай, пока я добрый и десятку тебе на бензин отстегнуть согласен.
Глеб не ответил. Он молча достал из нагрудного кармана хлопчатобумажные перчатки, надел их и подошёл к шкафу.
— Вот так-то лучше, — удовлетворённо хмыкнул Борис, усаживаясь в дедовское кресло. — Мозги включил. Я пока на балкон выйду покурить, да Павлу звякну, чтоб к подъезду подъезжал.
Тяжёлая балконная дверь захлопнулась, отрезав комнату от сизого табачного дыма.
Глеб подошёл к крайней левой секции, где стоял самый массивный том — двухъязычный венский кодекс законов и дипломатических трактатов тысяча восемьсот шестого года издания. Дед держал его на отдельной подставке из морёного дуба и никогда не разрешал выносить из кабинета даже в институт.
Глеб осторожно взял фолиант обеими руками за среднюю часть переплёта, не касаясь хрупких капталов, и перенёс на рабочий стол под лампу. При беглом осмотре профессиональный глаз сразу зацепился за странность: корешок книги казался неестественно толстым, а нижний фальц слегка отставал от блока страниц.
— Что здесь делали? — пробормотал Глеб себе под нос, проводя кончиками пальцев по тиснёной полосе.
В конструкции старинного французского переплёта пустотелый корешок всегда оставлял свободное пространство между марлей и кожей, так называемую трубочку отстава. Но здесь пустоты не было. Внутри ощущалась плотная, упругая преграда.
Глеб достал из рабочего чемоданчика тонкий хирургический пинцет и длинную костяную лопатку. Заглянув в щель между головкой блока и кожей, он увидел не стандартный слой ветоши или газетной макулатуры, которой мастера девятнадцатого века укрепляли корешки, а аккуратно свёрнутый лист сероватой плотной бумаги военного образца.
Сердце Глеба глухо стукнуло о рёбра. Он прижал блок ладонью и миллиметр за миллиметром подцепил край бумаги. Свиток подался без сопротивления, выскользнув из векового укрытия на зелёное сукно стола.
Бумага была советской, сорок шестого года, со следами чернильных штампов военной цензуры по краям. На сложенном вчетверо листе тёмно-фиолетовыми чернилами, твёрдым каллиграфическим почерком с характерным наклоном стоял текст на русском языке.
Глеб развернул лист, стараясь не порвать волокна на сгибах, и вчитался в строки:
«Расписка и клятва чести. Июль 1946 года, город Вена. Сим подтверждаю, что передаю на временное сохранение моему боевому товарищу, капитану Матвею Андреевичу Васильеву, шестьдесят два тома фамильного книжного собрания рода Рувинских, спасённых из руин городской библиотеки и реквизиционных складов. Книги сии не являются трофеем, но памятью моей семьи, уничтоженной в гетто. Капитан Васильев обязуется хранить собрание в неприкосновенности до востребования мною либо моими прямыми потомками. В случае невозможности сыскать наследников по прошествии пятидесяти лет со дня окончания войны, собрание подлежит передаче исключительно в Государственную публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде или в Центральный архив древних актов, без права дробления, продажи или личного присвоения. Да будет нарушивший сие проклят перед памятью павших. Майор Илья Львович Рувинский. Подтверждаю и клянусь честью советского офицера: капитан М. Васильев».
Под двумя подписями стояла круглая фиолетовая печать полевой почты военной комендатуры советского сектора Вены.
Глеб сидел не шевелясь. Перед глазами всплыли бесконечные вечерние разговоры за этим самым столом. Дед, смотревший на стеклянные дверцы шкафа с какой-то виноватой, застывшей тоской. Его глухие слова: «Не моё это, Глебушка. Чужое горе здесь за стеклом стоит, чужая кровь и чужая надежда. Придёт срок — отдашь куда положено, сам не трогай».
Дверь балкона с грохотом распахнулась, впустив клуб холодного уличного воздуха.
— Всё возишься? — Борис вытер нос рукавом засаленной куртки. — Павел внизу припарковался, фургон во двор задом сдает. Где коробки? Почему шкаф ещё закрыт?
Глеб медленно поднялся со стула, не снимая перчаток, и положил ладонь на развёрнутый лист.
— Никаких коробок не будет, дядя Боря. И оценщика твоего отправь обратно.
— Ты с дуба рухнул? — лицо Бориса мгновенно побагровело, шея налилась тяжёлой, нездоровой кровью. — Я с человеком договорился! Он три сотни в кармане везёт! Ты мне зубы не заговаривай, щегол кабинетный!
— Прочитай это, — Глеб указал пальцем на пожелтевший документ. — Это написано рукой деда и майора Рувинского в сорок шестом году.
Борис близоруко сощурился, выхватил лист со стола и пробежал глазами по чернильным строчкам. Глеб следил за каждым его движением, готовый перехватить руку, если дядя вздумает смять бумагу.
— И что? — Борис швырнул документ обратно на сукно с презрительной усмешкой. — Какая-то писулька из полевого госпиталя! Какой ещё Рувинский? Он помер семьдесят лет назад! Родственников у него нет и не было, сам же пишешь — всех в гетто положили. Книги восемьдесят лет у отца в квартире стояли, значит, наши по праву владения!
— Здесь написано русским языком: без права продажи или личного присвоения, — Глеб говорил тихо, но каждое слово падало весомо. — Дед дал офицерскую клятву. Он потому и берёг их, потому и в опись наследства отдельной строкой не включил. Он искал родню Рувинского, я теперь вспомнил его запросы в Красный Крест в девяностые годы. Не нашёл. И по этому документу книги должны уйти в Публичную библиотеку или в государственный архив.
— Ты идиот или притворяешься? — Борис подскочил к племяннику вплотную, брызжа слюной. — Государству отдать? Бесплатно? Дяде чужому подарить? А мне что делать? Под мост идти? Меня со дня на день коллекторы на счётчик поставят! Ты мою жизнь на эти трухлявые тряпки меняешь?
— Ты загнал себя в долги сам, когда пытался перепродать лесоматериалы через фирму-однодневку, — холодно отозвался Глеб. — Дед три года назад закрывал твои штрафы, продал свои орденские часы. Теперь ты хочешь продать чужую офицерскую честь?
В дверь настойчиво и коротко позвонили три раза.
— Всё, приехали, — Борис оскалился и дёрнул плечом. — Шаг назад сделал. Я хозяин в этом доме, пока свидетельство о праве не оспорено. Попробуешь пикнуть при Павле — я тебе прямо здесь руки переломаю, реставратор хренов.
Борис развернулся и пошёл открывать входную дверь. Глеб аккуратно переложил расписку в пластиковый файл, убрал его во внутренний карман пиджака и застегнул молнию. Затем достал мобильный телефон, нашёл контакт заведующего отделом редких книг Публичной библиотеки, своего давнего коллеги Виктора Сергеевича, и нажал вызов.
— Виктор Сергеевич, добрый день. Простите за срочность. Помните собрание иностранной книги Матвея Андреевича Васильева? Да, военный фонд. У меня на руках расписка сорок шестого года с обременением в пользу архива и Публички. Сейчас здесь находится перекупщик, пытаются вывезти силовым путём. Можете прислать дежурный наряд полиции и комиссию по охране памятников культуры? Да, я зафиксировал номера томов. Жду.
Глеб сбросил звонок и спрятал телефон в карман как раз в тот момент, когда в кабинет вошёл невысокий, плотный мужчина в кожаной куртке с цепким взглядом оценщика.
— Здорово, хозяева, — перекупщик Павел окинул взглядом дубовые шкафы. — Ну что, Борис Матвеевич, товар на месте? Всё, как договаривались? Шестьдесят два предмета, сохранность кабинетная?
— Всё здесь, Паша, забирай, — засуетился Борис, подсовывая ему коробку. — Вот с этой полки начинай. Деньги при тебе?
— Деньги в машине лежат, пересчитаем перед погрузкой, — Павел шагнул к шкафу и протянул руку к корешку сафьянового тома.
— Руки убрали от витрины, — громко и отчётливо произнёс Глеб.
Оценщик замер, удивлённо повернув голову. Борис зашипел, бросаясь к Глебу:
— Ты опять начинаешь? Пошёл вон из комнаты!
— Вы Павел Игнатьев, верно? — Глеб даже не посмотрел на дядю, глядя прямо в глаза антиквару. — Я Глеб Васильев, старший реставратор высшей категории государственного реставрационного центра. Эта коллекция не является частной собственностью Бориса Матвеевича. Десять минут назад обнаружен правоустанавливающий документ сорок шестого года, по которому данное книжное собрание обременено статусом ответственного хранения и подлежит передаче в Государственную публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина.
Павел нахмурился, медленно опустив руки в карманы куртки.
— Какое ещё ответственное хранение? Борис сказал, прямое наследство от отца-фронтовика.
— Борис вам соврал, — Глеб вынул из кармана файл, не выпуская его из пальцев, и показал документ через прозрачный пластик. — Печать венской комендатуры, подпись майора Рувинского. Собрание цельное, именное. Номера томов и перечень внесены в картотеку Министерства обороны в сорок восьмом году. Я только что уведомил дирекцию библиотеки и вызвал полицию для фиксации попытки незаконного отчуждения культурных ценностей.
— Ты с ума сошёл! — взвизгнул Борис, пытаясь вырвать файл. — Паша, не слушай его! Это бред собачий, старая макулатура! Бери книги, я расписку напишу, что претензий нет!
Павел сделал шаг назад, брезгливо посмотрев на взмокшего от ярости Бориса.
— Слышь, Матвеевич, ты меня под статью подвести решил? — голос скупщика стал сухим и жёстким. — Ты мне втирал, что всё чисто, дед завещал, никаких хвостов. А тут госфонд, архивные акты и реставратор с официальной корочкой. Мне проверка ОБЭП на складе из-за твоих трёхсот тысяч даром не сдалась.
— Паша, подожди! — взмолился Борис, хватая его за рукав. — Да какие проверки, кто узнает? Мы погрузим за пять минут!
— Руки убрал, — Павел резко стряхнул ладонь пенсионера. — Сам с ментами разбирайся. И фургон за простой оплати водителю, пятьсот рублей, он у подъезда стоит.
Оценщик повернулся и быстрым шагом вышел в коридор. Входная дверь хлопнула, оставив в квартире звенящую, тяжёлую тишину.
Борис стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Лицо его пошло серыми пятнами, пальцы мелко дрожали.
— Ты… ты хоть понимаешь, что ты наделал? — прохрипел он, глядя на племянника со слепой, животной ненавистью. — Ты меня растоптал. Ты родного дядю на улицу выкинул. Ради чего? Ради бумажки старого жида, которого черви восемьдесят лет назад сглодали?
— Ради чести деда, — ответил Глеб, не отводя взгляда. — Он войну прошёл не для того, чтобы его сын на старости лет ворованным антиквариатом у подъезда торговал.
— Не смей мне мораль читать! — взревел Борис, с кулаками надвигаясь на Глеба. — Я здесь родился! Это мой дом был! А ты приживалка, паразит библиотечный! Знать тебя больше не хочу! Сдохнешь один в своей богадельне с книжками, ни одна собака воды не подаст!
Он схватил с вешалки в прихожей пальто, даже не застегнув его, выскочил на лестничную площадку и с такой силой грохнул железной дверью, что с потолка коридора посыпалась сухая штукатурка.
Глеб постоял несколько секунд, прислушиваясь к затихающим на лестнице тяжёлым шагам. Затем подошёл к окну, открыл форточку, впуская морозный свежий воздух, и посмотрел вниз.
Старый грузовой фургон с надписью грузоперевозок неловко разворачивался в узком ленинградском дворе-колодце, поднимая клубы сизого дыма. Борис, сгорбившись и засунув руки в карманы, быстро шагал к арке, не оглядываясь назад.
Через сорок минут во дворе мягко затормозила служебная «Волга» с эмблемой архивного управления. Из неё вышли двое: пожилой седой профессор Виктор Сергеевич в очках с толстыми стёклами и молодая женщина-юрист с объёмным кожаным портфелем.
— Глеб Матвеевич, дорогой, где сокровище? — с порога воскликнул профессор, отряхивая снег со старенького драпового пальто. — Мы наряд отменили, слава богу, замминистра лично позвонил в районный отдел, дал распоряжение принять под ответственное хранение в спецфонд. Показывайте документ!
Глеб молча выложил на сукно стола расписку сорок шестого года и сафьяновый том Венского трактата.
Виктор Сергеевич дрожащими пальцами достал ювелирную лупу, склонился над столом и замер. Он вчитывался в фиолетовые чернила почти пять минут, не произнося ни единого звука. Женщина-юрист тем временем доставала из портфеля бланки строгой отчётности и акты приёма-передачи культурных ценностей.
— Невероятно… — наконец прошептал профессор, поднимая влажные глаза. — Илья Львович Рувинский… Тот самый Рувинский, заведующий иностранным сектором Публички до тридцать восьмого года! Мы считали всю его семью сгинувшей без следа, а личную коллекцию — утраченной в оккупации. А Матвей Андреевич… святой человек. Какая выдержка, какая верность слову!
— Дед никогда не рассказывал подробностей, — сказал Глеб, чувствуя, как с плеч наконец спадает давящая, свинцовая тяжесть. — Только повторял, что книги чужие и ждут своего часа.
— И дождались, — юрист подвинула к Глебу первый экземпляр акта. — Мы оформляем собрание как единый именной фонд: «Коллекция Рувинского — Васильева». По закону о библиотечном деле и охране памятников вы, как хранитель и реставратор, будете назначены пожизненным куратором этого фонда с официальным окладом при архиве. Ни один аукцион, ни один пристав теперь не сможет даже приблизиться к этим полкам.
Они работали до глубокого вечера. Каждый том аккуратно извлекали из шкафа, сверяли экслибрисы, перекладывали бескислотной микалентной бумагой и бережно укладывали в специальные архивные кофры с мягкими войлочными прокладками.
Когда последний кофр был опечатан сургучной печатью и вынесен в машину, квартира опустела. В комнате пахло старой бумагой, пчелиным воском и морозным ветром из приоткрытого окна.
Телефон в кармане Глеба завибрировал. На экране высветилось сообщение от Бориса. Глеб открыл его:
«Будь ты проклят. На дачу ко мне даже не суйся, замок сменил. Для семьи тебя больше нет».
Глеб посмотрел на строчки, не почувствовав ни злости, ни обиды. Лишь тихую, прозрачную ясность, какая бывает в лесу после затяжного осеннего дождя. Он нажал кнопку блокировки, выключил в комнате верхний свет и подошёл к освобождённому дубовому шкафу. На чистых полках лежали ровные полосы уличного фонарного света.
А как бы вы поступили на месте героя, узнав, что цена семейного мира — предательство чужой памяти и офицерской клятвы?

Добавить комментарий