— Вы кто такой? — я замерла на пороге собственного кабинета, глядя на незнакомого мужчину, который по-хозяйски развалился в моем кресле.

Мужчина лет сорока пяти, в дорогом, но безвкусно блестящем костюме, медленно поднял на меня глаза и криво усмехнулся, не спеша убирать ноги с края моего рабочего стола.

— Я — ваш новый партнер, Екатерина Игоревна, — он лениво покрутил в руках мою любимую ручку. — Самойлов Виктор Викторович. Будем знакомы.

— Какой партнер? — я почувствовала, как внутри всё похолодело. — У моей пекарни нет партнеров. Выйдите немедленно, или я вызову охрану.

— Охрану? — Самойлов рассмеялся, обнажая ровные, слишком белые зубы. — Вызывайте. Только они меня не выведут. У меня на руках договор купли-продажи тридцати процентов акций вашего ООО «Сладкая Жизнь». Подписан вашей матерью, Ириной Петровной.

— Это бред, — я шагнула к столу, пытаясь выхватить у него бумаги. — Мать не могла ничего продать. Она… она просто числится в соучредителях формально!

— Формально или нет, а подпись её, печать нотариуса настоящая, — он швырнул мне на стол ксерокопию. — Читайте, просвещайтесь. Теперь я принимаю решения по маркетингу и закупкам. И первое мое решение — мы меняем поставщика муки. У меня есть свои люди, с ними выгоднее работать.

— Уходите, — прошептала я, хватаясь за край стола. — Уходите сейчас же, я буду звонить матери.

— Звоните, — Виктор встал, поправляя пиджак. — Только это ничего не изменит. Деньги уже получены и потрачены. Кстати, пекарня ваша переоценена. Я купил долю по очень… очень приятной цене. Почти даром.

Как только дверь за ним захлопнулась, я дрожащими руками набрала номер матери. Она ответила только с пятого раза.

— Мама, ты где? — я почти кричала, чувствуя, как пульсирует жилка на виске.

— Дома я, Катюш, а что случилось? — голос матери звучал подозрительно ласково, так она говорила всегда, когда чувствовала за собой вину.

— Кто такой Виктор Самойлов и почему он сидит в моем кабинете с договором на тридцать процентов твоей доли? Мама, скажи, что это шутка!

На том конце трубки повисла тяжелая, вязкая тишина. Я слышала только её частое дыхание.

— Мама! — сорвалась я на крик.

— Катенька, ну не кричи ты так, — мать вдруг всхлипнула. — У Гены были такие проблемы… Нас бы просто убили, понимаешь? Мы были в таком отчаянии!

— У Гены? Опять твой Гена? — я почувствовала, как по щекам потекли злые слезы. — Он снова проиграл? Мама, я шесть лет строила этот бизнес! Я по ночам сама мешки с мукой таскала, когда мы только открывались! Ты палец о палец не ударила!

— Как ты можешь так говорить? — голос матери мгновенно стал обиженным. — Я дала тебе свое имя, я числилась там, чтобы тебе налоги было проще платить в начале! Мы же семья, Катя! Ты еще заработаешь, ты молодая, талантливая. А Гену бы в лес вывезли!

— И пусть бы везли! — я швырнула телефон на стол, но тут же схватила его обратно. — Ты понимаешь, что ты продала долю конкуренту? Самойлов — это человек из «Хлебного Дома»! Он пришел, чтобы развалить мою пекарню изнутри!

— Катя, не преувеличивай, — мать уже перешла в наступление. — Он приличный человек, он дал наличные сразу. Много ты понимаешь в жизни… Гена задолжал серьезным людям. Карточный долг — это долг чести!

— Долг чести у бездельника, который за пять лет ни дня не работал? — я не верила своим ушам. — Я сейчас приеду. Будьте оба дома. И Гена пусть не вздумает прятаться!

Я вылетела из офиса, проигнорировав испуганный взгляд администратора Леночки.

— Екатерина Игоревна, там поставщики звонят… — крикнула она мне в спину.

— Пусть ждут! — рявкнула я, прыгая в машину.

Дорога до маминой квартиры заняла двадцать минут, которые показались мне вечностью. Я влетела в подъезд, едва не сбив с ног соседку.

Дверь открыл Гена. Он был в домашнем халате, с опухшим лицом и бегающими глазками.

— О, Катюха приехала, — он попытался изобразить радушие, но попятился вглубь коридора.

— Где мать? — я прошла мимо него, даже не взглянув.

Мама сидела на кухне, перед ней стояла чашка чая и валерьянка.

— Катя, ты только не нервничай, — начала она, не поднимая глаз. — Давай спокойно всё обсудим.

— Спокойно? — я грохнула сумкой по столу. — Ты продала тридцать процентов моего бизнеса, который стоит пятнадцать миллионов, за сколько? За сколько ты продала его этому стервятнику?

Мать замялась, глядя на Гену.

— За три миллиона, — буркнул Гена из дверного проема. — Но нам нужно было срочно. К вечеру сумма бы удвоилась.

— Три миллиона? — я засмеялась, и этот смех испугал меня саму. — Вы продали долю ценой в пять миллионов за три? Вы просто подарили ему мой бизнес!

— Не твой, а наш, — подал голос Гена. — По документам доля Иришкина. Имеет право. Мы с ней одна сатана, она меня спасала.

— Ты, — я ткнула в него пальцем, — заткнись. Ты вообще здесь никто. Мама, как ты могла? Я тебе доверяла. Я ту доверенность выписала шесть лет назад, когда только регистрировала фирму, потому что мне нужно было уехать на выставку в Париж. Я про неё даже забыла!

— Вот видишь, ты про неё забыла, а она пригодилась, — мать вытерла слезу. — Катя, ну что ты злишься? У тебя еще семьдесят процентов осталось. Ты всё так же главная. Ну, будет этот Виктор приходить иногда, подписывать что-то. Тебе жалко, что ли?

— Жалко? Мама, он сегодня уже распорядился сменить поставщика! Он хочет обанкротить пекарню, чтобы выкупить остатки за бесценок! Это рейдерский захват, который ты устроила собственными руками!

— Ой, да брось ты, — Гена вальяжно прошел к холодильнику. — Рейдеры, захваты… Ты кино пересмотрела. Мужик просто хочет заработать. А нам ты должна быть благодарна, что мы в семью деньги принесли.

— В семью? — я шагнула к нему. — В какую семью? В твою бездонную глотку, в которую ты спускаешь всё, что я зарабатываю? Мама, ты ведь знаешь, что он проиграет и эти три миллиона за неделю!

— Уже, — тихо сказала мать, глядя в стол.

— Что — уже? — я осеклась.

— Он уже их отдал, — прошептала она. — Там долг был больше трех. Нам еще не хватает пятисот тысяч. Кать, может, ты можешь из кассы вытащить? Гена говорит, это последний раз, он систему новую разработал…

Я стояла и смотрела на них как на инопланетян. В этой маленькой, уютной кухне, где пахло мамиными пирожками, происходило что-то запредельно гнусное.

— Вы не люди, — сказала я тихо. — Вы просто паразиты.

— Как ты смеешь! — мать вскочила. — Я тебя вырастила! Я ночами не спала, когда ты болела! Я для тебя всё делала!

— И теперь ты решила, что это дает тебе право уничтожить мою жизнь? — я посмотрела ей в глаза. — Мама, я больше не дам тебе ни копейки. И Гене твоему тоже.

— Ах так? — взвизгнула мать. — Тогда и бизнеса у тебя не будет! Виктор сказал, что если ты будешь артачиться, он через суд потребует раздела имущества и заблокирует счета! Мы с ним заодно!

— Понятно, — я взяла сумку. — Значит, вы с ним заодно против меня.

Я вышла из квартиры под крики матери о сыновьей — то есть дочерней — неблагодарности. В голове была странная пустота. Нужно было что-то делать, и быстро.

Я набрала номер Антона, своего старого друга и по совместительству отличного юриста.

— Антон, привет. Мне нужен лучший адвокат по корпоративному праву. И прямо сейчас.

— Привет, Кать. Судя по голосу, у тебя война? — Антон сразу понял серьезность ситуации.

— Хуже. У меня предательство. Давай встретимся в «Шоколаднице» через полчаса.

Когда я приехала, Антон уже ждал меня с открытым ноутбуком.

— Излагай, — коротко бросил он.

Я рассказала всё. Про маму, про Гену, про старую доверенность, про Самойлова и его визит.

— Так, — Антон задумчиво постучал пальцами по столу. — Давай-ка разберемся с этой доверенностью. Ты когда её подписывала? Помнишь дату?

— Да, это было шестого июня, шесть лет назад. Я улетала в Париж на конкурс кондитеров, а нам нужно было срочно подавать документы на аренду второго цеха.

— Шестого июня… — Антон что-то быстро печатал. — А Самойлов когда пришел?

— Сегодня. Сегодня шестнадцатое июня.

— Стоп, — Антон поднял на меня взгляд. — А договор купли-продажи какой датой оформлен?

— Я видела мельком ксерокопию… Кажется, седьмое июня. Десять дней назад.

— Подожди, Катя. Это очень важно. На какой срок ты выдавала доверенность?

— Стандартную, на три года, кажется… — я нахмурилась. — Нет, постой. Нотариус тогда сказал, что максимальный срок теперь не ограничен, но мы написали… кажется, на пять лет. Мама еще шутила, что через пять лет я уже буду миллионершей и никакие доверенности мне не понадобятся.

— Если на пять лет, то она истекла шестого июня этого года! — Антон почти крикнул, привлекая внимание соседей по кафе.

— Ты уверен? — мое сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

— Если ты подписала её шестого июня пять лет назад, то пятого июня в полночь она превратилась в тыкву! — Антон лихорадочно листал какие-то кодексы в ноутбуке. — Катя, если сделка совершена седьмого июня, то она ничтожна! Твоя мать не имела права подписывать договор по просроченной доверенности!

— Но она же соучредитель! — я всё еще боялась поверить.

— Соучредитель она на бумаге, но право распоряжаться долей, если она не была оплачена ею лично, а передана тобой по доверенности или иным способом управления… Погоди, а как она вообще в состав вошла?

— Я подарила ей эти тридцать процентов через год после открытия, чтобы она чувствовала себя защищенной. И вот тогда же мы оформили управление через доверенность, потому что она не хотела заниматься бумагами.

— Та-а-ак, — Антон прищурился. — Если она собственник, то доверенность на управление — это одно. А если она продавала свою собственную долю, то доверенность ей и не нужна была… если только…

Он замолчал, вчитываясь в текст закона.

— Погоди, Кать. Ты говоришь, она продала долю Самойлову. Но по уставу твоей фирмы, у тебя есть преимущественное право выкупа! Ты получала уведомление о продаже?

— Нет, конечно! Я сегодня об этом вообще впервые узнала!

— Бинго! — Антон ударил ладонью по столу. — Нарушение процедуры преимущественного права выкупа — это железный повод оспорить сделку в суде. Самойлов — идиот, если решил сэкономить на юристах и проверке устава. Или он так торопился, что решил проскочить «на дурака».

— И что нам делать?

— Первое — пишем претензию Самойлову и твоей матери. Второе — подаем иск в арбитраж о признании сделки недействительной. И третье — накладываем обеспечительные меры на эту долю, чтобы он не успел её перепродать кому-то еще.

— Антон, а если мама скажет, что она меня уведомляла? Просто письмо потерялось?

— Пусть докажет. Должна быть опись вложения, почтовая квитанция. У неё этого нет и быть не может.

Я немного успокоилась. Мы просидели в кафе еще три часа, составляя план действий. Когда я вернулась домой, сил не было даже на то, чтобы раздеться. Но спать я не могла.

В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Мать.

— Катя, ты подумала? — голос её был теперь вкрадчивым. — Гена тут договорился, Самойлов готов простить тебе твою грубость, если ты завтра подпишешь согласие на нового поставщика.

— Мама, — я сделала глубокий вдох. — Я ничего подписывать не буду. Передай Гене, чтобы начинал искать работу. А Самойлову передай, что его договор — это туалетная бумага.

— Ты что, совсем с ума сошла? — мать сорвалась на визг. — Ты на кого руку поднимаешь? На родную мать? Мы на тебя в суд подадим за клевету!

— Подавайте, — я спокойно положила трубку и заблокировала её номер.

Следующие три дня превратились в ад. Самойлов приходил в пекарню каждое утро. Он приводил с собой каких-то хмурых личностей, которые ходили по цеху, заглядывали в печи, пугали кондитеров.

— Это нарушение санитарных норм! — кричала я, пытаясь выставить их за дверь.

— Я совладелец, — скалился Самойлов. — Я имею право инспектировать свои активы. Девочки, а чего это у нас чепчики не по форме? А ну-ка, пишите объяснительные.

Мои сотрудницы, верные и преданные женщины, смотрели на меня с ужасом. Я видела, как у них опускаются руки.

— Екатерина Игоревна, мы так работать не можем, — подошла ко мне старший кондитер Марина. — Этот человек сказал, что урежет нам зарплаты вдвое, потому что «бизнес не приносит должной прибыли».

— Мариночка, потерпите, — я едва сдерживала слезы. — Еще пару дней. Мы подали в суд, адвокат работает.

— Мы вам верим, — вздохнула Марина. — Но он сегодня на кухню зашел в уличной обуви. Это же… это же святотатство какое-то!

На четвертый день приехал Антон. Он выглядел сияющим.

— Катя, у меня новости. И они просто бомбические!

Мы закрылись в моем кабинете, хотя Самойлов и пытался ломиться в дверь.

— Послушай, — Антон понизил голос. — Я копнул глубже. Твоя мать не просто продала долю. Она использовала ту самую доверенность, чтобы подписать отказ от твоего имени от преимущественного права выкупа!

— Что? — я опешила. — Как она могла?

— Она подделала твою волю, используя бумагу, которая уже не действовала! Я нашел нотариуса, который это заверял. Пожилой мужчина, невнимательный. Мать пришла к нему пятого июня, за день до окончания срока, и подала документы. А регистрация в налоговой прошла седьмого! Понимаешь? Сама сделка совершена, когда доверенность уже сгорела!

— И что это значит для нас?

— Это значит, что это не просто гражданское дело. Это попахивает уголовкой для Самойлова и для твоей матери. Мошенничество в составе группы лиц по предварительному сговору.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Одно дело — судиться за долю в бизнесе, и совсем другое — осознавать, что твоя мать может сесть в тюрьму из-за своего эгоизма.

— Ты готов идти до конца? — спросил Антон, глядя мне в глаза.

— Она меня не пожалела, — сказала я, чувствуя, как сердце превращается в кусок льда. — Она готова была пустить меня по миру ради игромана, который её ни во что не ставит. Да, я иду до конца.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. Ввалился Самойлов, а за ним — мать и Гена.

— Ну что, совещаетесь? — Самойлов по-хозяйски сел на диван. — Ирина Петровна вот пришла сказать, что она окончательно разочарована в дочери. Катя, мы подготовили документы на полную передачу управления мне. Подпишешь — и мы разойдемся миром. Будешь получать свои дивиденды и печь тортики.

— Катя, подпиши, — мать стояла у двери, пряча глаза за темными очками. — Виктор Викторович обещал Гене помочь с бизнесом, он откроет свою мастерскую…

— Какую мастерскую? — я встала из-за стола. — По обчистке карманов прохожих?

— Ты не хами! — гавкнул Гена. — Тебе умные люди дело говорят. Подписывай, и свободна.

— Значит так, — я посмотрела на Самойлова. — Виктор Викторович, у меня для вас плохие новости. Ваша сделка аннулируется. Завтра в девять утра мои юристы подают заявление в прокуратуру по факту мошенничества.

Самойлов замер. Его лицо медленно начало наливаться багровым цветом.

— Ты что несешь, девка? Какое мошенничество?

— А такое, — Антон выложил на стол веер бумаг. — Доверенность, по которой совершалась сделка, истекла пятого июня. Сделка в реестре зафиксирована седьмым числом. Ваша подпись на документах об отказе от преимущественного права выкупа — недействительна. Вы ввели в заблуждение регистратора. Это срок, Виктор Викторович. Причем реальный.

Самойлов выхватил бумаги, начал лихорадочно листать. Его руки заметно дрожали.

— Ирочка… ты же сказала, что всё в порядке! — он повернулся к моей матери, и в его голосе не было и следа былой вальяжности.

— Я… я не знала… — мать побледнела. — Я думала, она еще действует… Катя, ну ты же не заявишь на мать? Ты же не посадишь меня?

— А ты обо мне подумала, когда продавала мой бизнес человеку, который хотел меня уничтожить? — я подошла к ней вплотную. — Ты о моих сотрудницах подумала? О том, на что я буду жить?

— У нас были долги! — выкрикнул Гена, пытаясь прорваться к выходу. — Мы спасались!

— Ты спасался, — поправила я его. — А мать тебя обслуживала. Антон, вызывай полицию. Пусть прямо здесь начинают оформлять.

— Нет! — Самойлов вскочил. — Подождите! Не надо полиции. Катерина Игоревна, давайте договоримся. Я… я верну долю. Прямо сейчас подпишем обратную сделку, как будто ничего не было!

— И вернете деньги, которые заплатили моей матери? — усмехнулась я.

— Какие деньги? — Самойлов посмотрел на Ирину. — Она мне еще должна осталась за «услуги юристов»! Ирочка, отдавай всё, что я тебе перечислил!

— У нас нет… — мать разрыдалась, закрыв лицо руками. — Гена всё отдал… тех денег больше нет!

— Значит, это ваши проблемы, — я указала на дверь. — Виктор Викторович, подписывайте расторжение и убирайтесь. К вам у меня претензий не будет, если исчезнете из моей жизни в течение пяти минут. А с родственниками я разберусь сама.

Самойлов подписывал бумаги так быстро, что едва не порвал ручкой лист. Он вылетел из офиса, даже не взглянув на маму с Геной.

В кабинете повисла тишина, прерываемая только всхлипами матери.

— Катенька… — она потянулась ко мне рукой.

— Уходи, — я отступила на шаг. — И Гену своего забирай.

— Нам некуда идти, — подал голос Гена, в котором вдруг проснулась злоба. — Квартиру мы заложили под тот самый долг. Если денег нет, нас завтра выкинут на улицу.

— Это не мои проблемы, — сказала я, чувствуя странную легкость. — Вы же семья, вот и решайте свои вопросы вместе. Ты же у нас «голова», Гена. Придумай что-нибудь.

— Ты родную мать на улицу выгоняешь? — мать подняла на меня полные ненависти глаза. — Да чтоб тебе этот бизнес поперек горла встал! Чтоб ты подавилась своими булками!

— Уходите, — повторила я.

Когда они вышли, я бессильно опустилась в кресло. Антон подошел и положил руку мне на плечо.

— Ты всё правильно сделала, Кать. Это был единственный выход.

— Знаю, — я вытерла глаза. — Но почему так больно?

— Потому что ты человек. А они… они просто выбрали свой путь.

Через неделю я полностью переоформила все документы. Теперь я была единственным владельцем «Сладкой Жизни». Никаких долей на родственников, никаких доверенностей «на всякий случай».

Мать звонила мне еще несколько раз. Сначала просила денег, потом угрожала, потом снова плакала. Я не брала трубку. По слухам, они съехали в какую-то дешевую комнату в коммуналке на окраине города. Гена устроился сторожем, но продержался всего неделю — снова что-то украл и сбежал.

Я сидела на кухне у своей подруги Тани, мы пили чай с моим новым фирменным тортом — «Возрождение».

— И ты совсем не жалеешь? — Таня смотрела на меня с сочувствием. — Всё-таки мать…

— Знаешь, Тань, — я откусила кусочек торта. — Я долго думала об этом. Мать — это тот, кто дает жизнь и оберегает её. А тот, кто пытается эту жизнь разрушить ради собственных слабостей… это просто человек с тем же набором генов.

— Жестко ты.

— Жизнь вообще штука жесткая. Я шесть лет вкладывала душу в это дело. Каждую копейку считала. А она решила, что может распоряжаться моей судьбой, как картами в колоде Гены. Нет, Тань. Хватит.

— А если они придут? Ну, совсем на дне окажутся?

— Я оплачу ей дом престарелых. Хороший, чистый. Но в свою жизнь я её больше не пущу. Там, за этой чертой, больше нет «нас». Есть только я и мое дело.

Я посмотрела в окно. На улице светило яркое июньское солнце. Внизу, у входа в мою пекарню, выстроилась очередь. Люди улыбались, ждали свежего хлеба и моих пирожных.

Моя «Сладкая Жизнь» продолжалась. Без горечи предательства, но с четким осознанием того, что за свое счастье нужно бороться. Даже если враг — самый близкий человек.

Вечером я зашла в цех. Пахло ванилью, корицей и теплым тестом. Марина подошла ко мне и молча протянула горячую булочку с маком.

— Спасибо, Мариночка, — я улыбнулась.

— Вам спасибо, Екатерина Игоревна. Мы за вас горой. Вы только не переживайте больше так. Мы же всё видим, всё понимаем.

Я вышла на крыльцо и вдохнула полной грудью. Впереди было много работы, суды с Самойловым по поводу нанесенного ущерба, поиск новых рынков сбыта. Но я знала одно — теперь я хозяйка своей судьбы. И никто больше не сможет продать мою мечту за три миллиона чужих долгов.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Антона: «Все документы из налоговой получены. Поздравляю, единоличная владелица!»

Я удалила сообщение и пошла домой. Впервые за эти десять дней я знала, что буду спать крепко и без кошмаров. А мать… мать сделала свой выбор сама. И этот выбор был не в мою пользу.