— Ты её вообще заводить пробовал, Егорыч? — я сплюнул на сухую траву и похлопал по облупившемуся капоту «Волги».

— А зачем мне её заводить, Вовка? — старик тяжело вздохнул, опираясь на суковатую палку. — Она три года в гараже как памятник стоит. После того как Клавы не стало, я к ней и не подходил. Глаза мозолит только. Забирай за тридцать, раз уж ты такой любитель чермета.

— Тридцать — это ты загнул, конечно. Тут же живого места нет. Пороги гнилые, хром зацвел, а в салоне, небось, мыши дискотеки устраивают. За двадцать пять заберу, и то только из уважения к твоему прошлому в таксопарке.

— За двадцать пять я её лучше в овраг столкну, — обиделся дед Егор. — Там один двигатель шепчет, если руки приложить. Клава на ней даже в магазин за хлебом ездила, берегла. Это ж не просто машина, это член семьи был. Ладно, давай двадцать семь, и по рукам. Иначе иди отсюда, не трави душу.

— Ладно, старый, уговорил, — я вытащил из кармана мятые купюры. — Двадцать семь. Завтра эвакуатор пригоню, заберу этот твой памятник. Только ключи не забудь найти.

— Ключи на гвоздике в прихожей, — дед шмыгнул носом. — Ты её хоть не на металлолом, Вовка? Восстановишь?

— Постараюсь, Егорыч. Я её в мастерскую к себе оттащу, переберу до винтика. Люблю я эти «двадцать четверки», в них душа есть, не то что в нынешних пластмассовых поделках.

На следующий день я притащил это ржавое корыто к себе в бокс. Парни в сервисе только ржали, когда эвакуатор сгружал «Волгу».

— Вован, ты что, кладбище автомобилей решил открыть? — Пашка, мой помощник, вытирал грязные руки ветошью. — На кой она тебе? Тут работы на полгода, а выхлопа — ноль.

— Ты, Паш, в искусстве не шаришь, — огрызнулся я. — Это классика. Мы её в идеал выведем, перекрасим в «белую ночь», салон перешьем. Увидишь, она ещё на парады ездить будет.

— Ну-ну, удачи. Чур, я к этой гнили даже не прикасаюсь. У меня там «Крузак» на подъемнике, там деньги живые, а не этот твой антиквариат.

Я заперся в боксе и начал потрошить салон. Вонь стояла знатная: старая пыль, плесень и какой-то сладковатый запах старых духов. Наверное, та самая Клавдия Петровна любила душиться перед поездкой.

Когда я добрался до передней панели, решил проверить, что там за бардачком. Обычно в старых машинах там заначки находят — копейки, сигареты старые. Но когда я отогнул край картонной обшивки, на пол упала серая книжица.

— Опа, — прошептал я. — Сберкнижка. Неужто Егорыч заначку забыл?

Я поднял её и открыл. На первой странице каллиграфическим почерком было выведено: «Ситникова Клавдия Петровна». Дата открытия вклада — 12 марта 1992 года.

— Так, — я пролистал страницы. — Одна запись. Сумма вклада — десять тысяч рублей. Ничего себе…

Я сел на пыльное сиденье, вертя в руках документ. Десять тысяч в марте девяносто второго — это были огромные деньги. Времена были смутные, цены скакали, но такая сумма тогда была целым состоянием. Но почему она их не сняла? Почему они лежали мертвым грузом тридцать лет?

Вечером я зашел к Пашке, который жил в соседнем доме. Мы часто по вечерам пили чай и обсуждали дела.

— Паш, слушай, а ты в банковских делах что-то понимаешь? — спросил я, разливая заварку.

— Ну как, в ипотеке понимаю, — хмыкнул он. — А что такое? Нашел заначку в «Волге»?

— Нашел. Сберкнижку. 1992 год. Десять тысяч советских рублей на счету. На имя жены Егорыча.

— Да брось ты, — Пашка отставил кружку. — Это ж фантики. Они тогда в пыль превратились. Там сейчас, дай бог, на пачку сигарет хватит, если вообще счет не закрыли.

— А я слышал, что там компенсации какие-то есть. Индексация. Люди сейчас через суды выбивают приличные суммы, если вклад был сделан до развала.

— Вовка, не смеши меня. Тебе государство так просто миллионы не отдаст. Забудь. Выкинь эту книжку и не парься. Или Егорычу отдай, пусть он сам голову ломает.

— Не могу я выкинуть. А вдруг там реально деньги? Егорыч живет впроголодь, дом разваливается. Клаву свою поминает каждый день. Ты представляешь, если там хоть тысяч сто наберется?

— Ну, сходи к юристу, — Пашка пожал плечами. — У меня знакомый есть, Артем. Он по таким делам спец. Но я тебе говорю — зря время потратишь.

На следующее утро я уже сидел в офисе у Артема. Это был подтянутый мужчина лет сорока, в строгом костюме, который явно стоил дороже моей «Волги».

— Покажите книжку, Владимир, — спокойно сказал он, поправляя очки.

Я протянул ему серый прямоугольник. Артем долго изучал страницы, что-то считал на калькуляторе, потом залез в компьютер.

— 1992 год, март… Хм. Владимир, вы понимаете, что это за вклад?

— Ну, десять тысяч. Я думал, может, на резину новую хватит…

— На какую резину? — юрист усмехнулся. — Смотрите. Согласно федеральному закону о восстановлении и защите сбережений граждан, вклады, сделанные до 20 июня 1991 года, подлежат компенсации. Но здесь дата — март 1992-го. Казалось бы, пролет? А вот и нет. В этот период были специальные указы президента. Плюс индексация. Плюс, если вкладчик был определенного возраста, коэффициент умножается на три.

— И сколько это в рублях? — я затаил дыхание.

— Если мы грамотно подадим иск, докажем право на наследство — а Егор Степанович прямой наследник — и применим все коэффициенты за эти годы, то сумма составит порядка двух миллионов двухсот тысяч рублей.

Я чуть со стула не рухнул. В голове зашумело.

— Два миллиона? — переспросил я сиплым голосом. — За эту ржавую книжку?

— Именно. Но есть нюанс. Егор Степанович должен вступить в наследство, так как книжка на жену. А сроки пропущены. Значит — суд. Мои услуги стоят денег, но дело верное. Я возьмусь за процент от выигрыша.

Я вышел из офиса, как пыльным мешком пришибленный. Перед глазами стоял дед Егор в его засаленном пиджаке, жующий черствую горбушку. Я ведь мог промолчать. Мог просто выкинуть эту книжку или попытаться сам как-то провернуть… Нет, сам бы не смог, имя-то чужое. Но искушение — страшная штука.

Я поехал к Егорычу. Он сидел на крыльце, курил самокрутку.

— Что, Вовка, не заводится кобыла? — ухмыльнулся он.

— Заведется, Егорыч. Я тут другое нашел. Зайдем в дом, разговор есть серьезный.

Мы сели за шаткий стол. Я положил перед ним книжку.

— Узнаешь?

Старик задрожал. Он взял книжку в руки, погладил обложку большим пальцем.

— Клавочкина… Она всё искала её перед смертью. Плакала. Говорила: «Егорушка, я же деньги откладывала нам на старость, а куда сунула — не помню». Я думал, она с ума сходит от болезни. А она, вишь, в машину спрятала. Боялась, что украдут, время-то какое было…

— Егорыч, ты только не волнуйся. Я к юристу ходил. Там деньги, понимаешь? Большие деньги.

— Да какие там деньги, сынок? — дед махнул рукой. — Копейки одни остались. Я в банк ходил в девяносто пятом, мне сказали — шиш вам, дедушка.

— Не копейки. Два миллиона, Егорыч. Два миллиона двести тысяч. Если суд выиграем.

Старик замолчал. Он долго смотрел в окно, где по двору бегали облезлые куры. Потом вдруг закрыл лицо руками и зарыдал. Громко, по-детски, навзрыд.

— Клавочка… — причитал он. — Даже оттуда мне помогает… А я ей памятник нормальный так и не поставил, на оградку только хватило…

— Тише, Егорыч, тише. Мы всё сделаем. Я юриста нашел, он всё оформит. Ты только доверенность мне выпиши, я сам буду бегать по судам, тебе здоровье беречь надо.

Следующий месяц превратился в марафон по кабинетам. Судьи, секретари, нотариусы. Артем оказался профи — он вгрызался в каждое постановление, выбивал каждую справку из архивов Сбербанка. Я возил Егорыча только на самые важные заседания.

— Вовка, а зачем тебе это? — спросил меня как-то дед, когда мы сидели в очереди в суде. — Ты ж машину купил, она твоя теперь. Мог бы выкинуть книжку и горя не знать.

— Не мог, Егорыч, — я посмотрел ему в глаза. — Меня отец так воспитал. Чужое счастье на своем горбу не построишь. Да и «Волгу» я твою люблю, она мне удачу принесла.

— Ты хороший человек, Владимир. Сейчас таких мало. Всё за копейку удавятся.

В итоге, через месяц и три дня, Артем позвонил мне вечером.

— Поздравляю. Решение вступило в силу. Деньги переведены на счет Егора Степановича. Полная сумма, за вычетом госпошлины и моих комиссионных.

Я тут же прыгнул в машину и понесся к деду. Залетел в дом без стука.

— Есть! Получили!

Егорыч сидел за столом, перед ним стояла бутылка дешевого вина и два стакана.

— Знаю, Вовка. Мне из банка СМС пришла на старый телефон. Я аж очки разбил, когда цифры увидел. Садись.

Я сел. Мы выпили по пятьдесят грамм в тишине.

— Вот что я решил, сынок, — дед серьезно посмотрел на меня. — Мне восемьдесят пять. Куда мне эти миллионы? На тот свет не заберешь. Я в пансионат хочу, хороший, частный. Видел тут рекламу — там и врачи, и кормят, и компания. А дом этот… да гори он синим пламенем, развалится скоро.

— Ну, пансионат — это дело хорошее, Егорыч. Там за тобой присмотрят.

— Так вот. Ровно половину я тебе отдаю. Миллион сто. И не спорь со мной! — он стукнул кулаком по столу, когда я открыл рот. — Если бы не ты, я бы и не узнал про эти деньги. Сгнил бы в этом доме один.

— Егорыч, это слишком много. Я же просто… ну, честно поступил.

— А честность нынче дорого стоит, — старик усмехнулся. — Купишь себе оборудование в мастерскую. Или «Волгу» мою золотом покрой. Это моё последнее слово. Бери, иначе обижусь насмерть.

Прошло еще полгода.

Моя мастерская «У Владимира» теперь лучшая в районе. Я купил современный покрасочный бокс, новый подъемник и нанял еще двоих парней. Пашка теперь у меня старшим мастером, ходит важный, но про «чермет» больше не шутит.

А у входа в бокс стоит она. Белоснежная «Волга» ГАЗ-24-10. Хром сияет так, что глаза режет. Двигатель работает так тихо, что кажется, машина просто дышит. Я вложил в неё душу и часть тех самых денег.

Раз в неделю я езжу в загородный пансионат. Привожу Егорычу свежие газеты и его любимые мятные пряники.

— О, Владимир приехал! — дед Егор, в новом светлом костюме, бодро шагает мне навстречу по ухоженной аллее. — На «красавице» приехал?

— На ней, Егорыч. Садись, прокачу с ветерком до озера.

Мы едем по трассе, ветер свистит в приоткрытое окно. Дед крутит ручку настройки старого радио, которое я специально сохранил в салоне, встроив внутрь современную начинку.

— Знаешь, Вовка, — говорит он, глядя на пролетающие мимо березы. — Клава бы тобой гордилась. И машиной. Она всегда говорила, что добрые дела, как старые вклады — рано или поздно, а проценты принесут.

— Наверное, она права была, Егорыч, — я улыбнулся и прибавил газу. — Главное — не забывать, где ты их спрятал.

Мы смеемся, и я чувствую, что это был самый выгодный вклад в моей жизни. И дело тут совсем не в миллионах.