Меня до сих пор подташнивало, когда я вспоминала тот ужин. Неделю назад. Мама, наверное, сказала бы, что я слишком впечатлительная, но я-то знала правду. Чувствовала ее каждой клеточкой своего тела. Это была она. Ольга Петровна.

— Сергей, ну сколько можно? — я отложила телефон, на котором пыталась отвлечься чтением новостей, и посмотрела на мужа.

Он сидел в кресле, уткнувшись в свой ноутбук, как будто меня здесь и не было. Как будто он не видел моих синяков под глазами, моего бледного лица. Или просто не хотел видеть.

— Что «сколько можно», Маш? Я работаю.

— Работаешь? А я, по-твоему, что, отдыхаю? Ты видел, в каком я состоянии уже целую неделю? Ты вообще понимаешь, что со мной произошло?

Он поднял глаза, и в них была усталость, но не сочувствие. Какое-то обреченное смирение, что ли.

— Я понимаю, что тебе плохо. Я же сказал, выпей таблетки, отлежись. Врач же сказал, что это легкое отравление. Ну с кем не бывает? Срок годности продуктов, может, вышел.

— Срок годности? Сережа, это был ее суп! Ее, Ольги Петровны! И это уже не первый раз, когда мне становится плохо после ее готовки. Но на этот раз… на этот раз я сдала анализы. И там кое-что нашли.

Он нахмурился, отставляя ноутбук. Наконец-то я получила его полное внимание. Но какой ценой?

— Что значит «кое-что»? Что тебе там нашли?

— Небольшое количество… вещества, которое вызывает тошноту, головокружение. В малых дозах. Оно не смертельное, но очень неприятное. Врач сказала, что это могло быть случайно, но… совпадения ли?

Сергей вскочил с кресла. Его лицо пошло пятнами. Он начал ходить по комнате, расхаживая из угла в угол.

— Ты что, хочешь сказать… что мама… специально?

— А ты как думаешь? — голос мой дрожал, но я не собиралась сдаваться. Три года. Три года этого ада. Хватит.

— Да она же твоя мать! Моя мать! Она никогда бы… — он запнулся. Похоже, даже он, ее любимый сыночек, не был так уж уверен.

— «Никогда бы»? Сергей, давай вспомним! Вспомним, как она «никогда бы» не подсыпала мне слабительное в чай, когда мы к ним переехали? Помнишь, как я провела весь вечер в туалете перед вашей семейной встречей? Она тогда так довольно на меня смотрела, когда я выбегала из-за стола.

— Это просто совпадение, Маша! Нервы! Ты тогда была беременна, гормоны играли!

— Какая беременна? Мы тогда только встречались! А как она «никогда бы» не подменила мои противозачаточные на витаминки? Я тогда чуть не залетела! Ей так хотелось внуков, и не важно, что мы не планировали еще.

Он остановился, глядя на меня. В его глазах что-то мелькнуло. Сомнение? Или страх?

— Маша, ну это же… дикость какая-то. Она любит нас. Она хочет нам добра.

— Добра? Ее «добро» — это чтобы ты был только ее. Чтобы я исчезла с горизонта. Она меня терпеть не может, Сергей! Ты что, ослеп? Она с первого дня меня возненавидела, потому что я посмела занять ее место рядом с тобой. Ей нужна была кукла, которая будет кивать и целовать ей руки. А я не такая.

— Она просто… слишком сильно меня любит, — пробормотал он, снова пытаясь оправдать ее.

— Любит? Да она меня ревнует, как мужика! Ты когда-нибудь видел ее глаза, когда я обнимаю тебя? Это же чистая ненависть. Вспомни наш медовый месяц. Она звонила тебе по двадцать раз на дню! И каждый раз что-то случалось: то у нее давление, то кран протек, то кошка заболела. А когда мы вернулись, она тебе сразу рассказала, что ей было так одиноко, что она чуть не умерла от тоски! Разве так поступает любящая мать?

Сергей опустился на диван, закрыв лицо руками. Было видно, как ему тяжело. Но мне было тяжелее. Мой организм еще не восстановился, а нервы были на пределе.

— Я пытался с ней поговорить. Много раз. Но она все отрицает. Говорит, что ты наговариваешь. Что ты ее не любишь.

— Конечно, не люблю! После всего, что она сделала! А эти бесконечные визиты? Она приходит без предупреждения, копается в моих вещах, дает непрошеные советы, как мне готовить, как убираться. А потом жалуется тебе, что я нерадивая хозяйка!

— Ну, она переживает за быт…

— Переживает? Или контролирует? Сергей, она выводит меня из себя! Каждый ее приход — это скандал. И ты каждый раз между нами мечешься, не зная, что делать. А знаешь почему? Потому что ты боишься! Боишься ее! Боишься ее осуждения, ее манипуляций. Она всегда добивалась своего. Всегда!

Я сделала глубокий вдох. Пора было сказать самое главное. То, о чем я думала всю неделю, пока приходила в себя.

— Я так больше не могу, Сергей. Я устала. Устала от ее вечных нападок, от ее лжи, от ее попыток отравить мне жизнь… в прямом смысле этого слова, как показал анализ. Я не могу больше жить в постоянном страхе, что она что-то подсыплет мне в еду. Или еще хуже.

Он поднял голову, его глаза были полны непонимания. Или нежелания понимать.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю… выбор. Или мы съезжаем, прямо сейчас. Снимаем квартиру, покупаем свою, неважно. И мы прекращаем с ней общение. Не совсем, конечно. Я не прошу тебя отказываться от матери. Но это будут редкие, очень редкие встречи. На нейтральной территории. И никаких ее визитов к нам домой, никаких ее звонков по десять раз на дню. Никаких ее супов.

Его лицо стало каменным. Он уже понял, что последует дальше.

— А если… если нет?

— Тогда мы разводимся, Сергей. Я не шучу. Я не могу так жить. Я не хочу бояться человека, который должен быть моей семьей. Я не хочу, чтобы мои дети росли в этом аду, видя, как их бабушка ненавидит их мать. А потом, кто знает, что она им сделает? Ведь она же внуков хотела. Может, она и до них доберется?

Он вздрогнул. Видимо, слова о детях подействовали. Он всегда хотел детей, и мы планировали их заводить, когда я полностью приду в себя после этого стресса. Эта мысль, что Ольга Петровна может навредить будущим детям, была, пожалуй, последней каплей.

— Маша… ты не можешь так говорить.

— Могу. И говорю. Мне больно это говорить, Сергей. Но мне еще больнее жить так. Я тебя люблю. Очень люблю. И я хочу быть с тобой. Но только если мы будем счастливы вдвовоем. В своем собственном доме. Без постоянного присутствия ее тени. Без ее отравленных супов. Без ее вздохов и манипуляций. Без всего этого, что убивает нашу любовь по крупицам.

Он молчал. Долго. Я слышала только стук собственного сердца, отдающийся в висках. Я знала, что это будет сложное решение для него. Он всегда был маменькиным сыночком, всегда слушался ее. Но сейчас на кону стояло наше будущее. Мое здоровье. Наше счастье.

— Хорошо, — наконец произнес он, и я едва не упала от облегчения. — Хорошо. Я… я позвоню риелтору. Завтра же. Будем искать квартиру. Снимем сначала, а потом подумаем про ипотеку. И… и я поговорю с мамой. Серьезно поговорю.

— Нет, Сергей, — я покачала головой. — Ты с ней не поговоришь. Ты поставишь ее перед фактом. Мы съезжаем. И мы будем общаться с ней только тогда, когда сами этого захотим. Не потому, что она позвонила. И не потому, что она на нас нажала. Это наше решение. Наше с тобой. И она должна это принять.

Он посмотрел на меня, и впервые за долгое время в его глазах я увидела не усталость или страх, а… понимание. И решимость. Он наконец-то выбрал меня. Нас.

— Ты права, — сказал он. — Ты абсолютно права. Я устал от этого не меньше твоего. Я не хочу, чтобы ты страдала. Я не хочу, чтобы мы разводились. Мы справимся. Вместе. Я завтра же позвоню. И с мамой поговорю. И поставлю ее перед фактом.

Я подошла к нему, обняла его крепко-крепко, уткнувшись лицом в его плечо. Впервые за долгое время я почувствовала себя в безопасности. Чувство справедливости разливалось по моему телу теплом. Это был конец ее царства. И начало нашей, моей и Сергея, собственной жизни. Без ее супов, без ее манипуляций. И это было самое настоящее облегчение.