— Маш, я умру, если ты мне не поможешь, — голос Светки в трубке дрожал так сильно, что я чуть не выронила телефон. — Врачи говорят, счет на недели пошел. А квота… Ну какая квота в нашей стране? Пока дождешься, уже и памятник заказывать пора будет.

— Света, подожди, — я прижала трубку к уху плечом, пытаясь унять дрожь в руках. — О чем ты говоришь? Какая операция? Мы же только на прошлой неделе в кафе сидели, ты на боли в желудке жаловалась, и всё.

— Вот те боли и оказались… — Светка всхлипнула так натурально, что у меня сердце кровью облилось. — Сходила на обследование. Заплатила в частной клинике, чтобы без очередей. И там такое нашли, Маш… Опухоль. Злая она. Нужно срочно в Германию. Там есть клиника, они специализируются именно на таких случаях. Но цена… Один миллион двести тысяч. Это только на саму процедуру, без перелета и реабилитации.

— Господи, Светка… — я опустилась на табуретку, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Миллион двести? Где же ты такие деньги возьмешь?

— У меня нет, Маш, — она буквально завыла в трубку. — Родители дом в деревне выставили на продажу, но кто его сейчас купит быстро? Машину продаю, но это копейки. Я у всех уже поспрашивала. Никто не может помочь. Маш, ты моя последняя надежда. Я знаю, что вы с Лешей на расширение копили. Пожалуйста, одолжи. Я всё верну! Клянусь тебе, как только квартиру бабушкину продадим, я всё до копейки отдам. Маш, я жить хочу! Мне всего тридцать три, я еще детей не успела родить!

Я сидела на кухне и смотрела на наши старые обои, которые мы так мечтали переклеить в новой квартире. Миллион двести — это был наш с мужем взнос. Пять лет экономии. Никаких отпусков, никаких лишних трат. Мы по выходным иногда даже в кино не ходили, чтобы лишнюю тысячу в копилку закинуть.

— Света, мне надо с Лешей поговорить, — прошептала я. — Это не только мои деньги.

— Машенька, родная, только быстрее! Врачи сказали, каждый день дорог. Если через неделю не вылечу — метастазы пойдут. Умоляю, не говори ему, что это на бизнес или на ерунду какую-то, скажи — жизнь человека на кону! Хотя ты и так это знаешь…

Вечером разговор с мужем был тяжелым. Леша долго молчал, глядя в одну точку.

— Маш, ты понимаешь, что мы эти деньги пять лет собирали? — наконец спросил он. — Это наш шанс съехать из этой однушки. У нас ребенок в планах.

— Леш, ну как мы будем в новой квартире жить, зная, что Светка из-за нашей жадности умерла? — я расплакалась. — Мы еще накопим. Мы здоровы, мы работаем. А у нее времени нет.

— А расписка? — Леша нахмурился. — Она напишет документ?

— Какая расписка, Леш? Человек при смерти! — возмутилась я. — Она моя лучшая подруга с детского сада. Мы горшки в одну группу носили. Она отдаст, как квартиру бабушки продаст. Она клялась.

Леша тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Делай как знаешь. Но если это кидалово — я тебе этого не прощу.

Деньги я перевела на следующий день. Светка приехала ко мне, вся в черном, глаза заплаканные, руки трясутся.

— Машка, ты жизнь мне спасла, — шептала она, обнимая меня. — Я никогда этого не забуду. Вот увидишь, я выкарабкаюсь и всё верну. До последней копейки.

— Ты главное лечись, Свет, — я тоже плакала. — Пиши оттуда, как ты, что врачи говорят.

— Обязательно, — кивнула она. — Только там связь плохая будет в клинике, и мне нельзя будет много по телефону говорить — облучение, всё такое. Я буду изредка в Ватсап писать, хорошо?

Прошло три месяца. Светка писала редко. «Машуль, первая химия прошла тяжело, тошнит постоянно». «Маш, назначили повторную операцию, врачи борются». Я верила. Переживала. Каждое воскресенье в церковь ходила, свечки за ее здравие ставила.

А потом Светка пропала. На сообщения не отвечала, телефон был «вне зоны». Я обрывала трубки ее родителям, но те не брали. Я места себе не находила, думала — всё, самое страшное случилось.

— Леш, может, она в коме? — плакала я на кухне. — Или… или ее уже нет?

— Маш, успокойся, — хмуро отвечал муж. — Если бы что-то случилось, в соцсетях бы написали. Друзья же общие есть.

И вот, спустя пять месяцев после того, как я отдала деньги, я листала ленту в поисках идей для дизайна интерьера. И вдруг наткнулась на рекламный пост. «Открытие года! Студия эстетики ногтей Gold Hands! Владелица и идейный вдохновитель — Светлана Романова».

На фото стояла Светка. В дорогом ярко-красном костюме, с идеальной укладкой, с бокалом шампанского в руках. Она сияла. Никаких следов болезни, никакой бледности. Вокруг — золото, зеркала, кожаные кресла и куча довольных клиенток.

У меня телефон выпал из рук. Экран треснул, но мне было плевать. Я чувствовала, как в груди закипает что-то такое, чего я никогда раньше не испытывала. Это была не просто злость. Это было ощущение, что меня вывернули наизнанку и оплевали.

Я не стала звонить. Я вызвала такси и поехала по адресу, указанному в рекламе. Самый центр города, панорамные окна.

Когда я вошла, меня встретила улыбчивая девушка-администратор.

— Добрый день! Вы записывались? У нас сегодня полная посадка, но можем предложить время на завтра.

— Мне нужна Светлана, — твердо сказала я. — Она здесь?

— Светлана Юрьевна сейчас занята, у нее совещание с поставщиками, — девушка смерила меня оценивающим взглядом. — Вы по какому вопросу?

— Передай ей, что пришла Маша. Та самая, которая оплатила ей этот банкет.

Девушка нахмурилась, но скрылась за массивной дверью. Через минуту она вышла, пятясь назад, а за ней появилась Светлана. Увидев меня, она на мгновение замерла, но тут же нацепила на лицо маску вежливого недоумения.

— Машуля? Какими судьбами? — она подошла ближе, распространяя аромат дорогущего парфюма. — Извини, дорогая, у нас тут запара, открытие, сама понимаешь.

— Понимаю? — я чувствовала, как у меня начинает дрожать голос. — Я понимаю только то, что ты должна была сейчас в Германии в палате лежать после химии. А ты тут шампанское пьешь в красном пиджаке.

Светка быстро оглянулась на мастеров и клиенток, которые начали прислушиваться.

— Маш, пойдем в кабинет. Нечего тут сцены устраивать.

Она схватила меня за локоть и буквально затащила в свой кабинет. Там было еще шикарнее. Стол из массива, мягкие кресла.

— Ну? — я встала посреди комнаты. — Как здоровье, Света? Метастазы не беспокоят?

Светка небрежно бросила ключи от машины на стол и уселась в кресло, закинув ногу на ногу.

— Маш, ну давай без пафоса. Мне нужны были деньги на старт. Ни один банк мне такую сумму не давал без залога. А у тебя они лежали мертвым грузом.

— Мертвым грузом?! — я задохнулась от возмущения. — Мы на эти деньги квартиру покупать собирались! Ты мне врала, что умираешь! Ты плакала, ты просила спасти тебя!

— А я и спасала, — Светка усмехнулась. — Я спасала себя от нищеты и работы на дядю за тридцать тысяч. Посмотри, что я создала! Это лучший салон в районе. Через год я буду грести деньги лопатой.

— Ты мне эти деньги отдашь сейчас же, — я сделала шаг к столу. — Всю сумму. Миллион двести.

— Сейчас? — Светка рассмеялась мне в лицо. — Ты серьезно? Маш, ты вообще в бизнесе что-нибудь понимаешь? Все деньги в обороте. Аренда, оборудование, материалы, зарплата мастерам. У меня сейчас на счету лишней копейки нет.

— Продавай оборудование. Продавай салон. Мне плевать. Леша меня съест, если я сегодня не принесу хотя бы часть.

— А ты не говори Леше, — она пожала плечами. — Скажи, что лечение затягивается. Ты же у нас такая добрая, Машенька. Тебе всегда всех жалко.

— Ты за кого меня принимаешь? — я ударила ладонью по столу. — Отдавай деньги, тварь!

Светка резко встала. Ее лицо изменилось, стало холодным и злым.

— Слушай сюда, подруга. Денег ты сейчас не получишь. И завтра не получишь. Может быть, лет через пять, когда я выйду на стабильную чистую прибыль, я начну возвращать тебе частями. По десятке в месяц.

— Ты издеваешься? — я не верила своим ушам. — Пять лет?!

— А что ты мне сделаешь? — она подошла вплотную. — Расписки нет. Договора займа нет. Перевод был добровольный. В суде ты ничего не докажешь. Будешь вякать — я вообще скажу, что ты мне их подарила в счет старой дружбы.

— Мы в Ватсапе всё обсуждали! — крикнула я. — Там каждое твое слово записано! И про опухоль, и про Германию!

— Ну и что? — Светка скривила губы в ухмылке. — Переписка — это не документ. Скажу, что телефон украли, или что я пошутила так. Маш, иди домой. Не позорься. Ты сама виновата, что такая наивная. В тридцать три года пора бы уже понять — в этом мире каждый сам за себя.

Я вышла из салона, пошатываясь. Воздуха не хватало. Я села на скамейку в сквере неподалеку и просто смотрела на свои руки. Те самые руки, которыми я переводила эти деньги, надеясь спасти человека.

Вечером я всё рассказала Леше. Я ждала скандала, ждала, что он соберет вещи и уйдет. Но он просто сидел и слушал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

— Значит, пять лет? — тихо спросил он.

— Она так сказала. И что я ничего не докажу.

— Докажем, — Леша встал и подошел к окну. — Завтра идем к адвокату. У меня есть знакомый, Дима, он как раз по гражданским делам. Он говорил, что сейчас судебная практика изменилась. Переписка в мессенджерах признается доказательством, если можно идентифицировать отправителя.

На следующий день мы сидели в офисе у Дмитрия. Это был сухой, подтянутый мужчина в очках, который просматривал мой телефон.

— Так, — сказал он, листая диалог. — «Маша, переведи миллион двести, номер счета такой-то, это на операцию, верну через два месяца». Вот, смотрите. Она сама подтверждает сумму и обязательство возврата. И вот ее сообщение через три дня: «Деньги получила, спасибо, завтра вылетаю». Это железно.

— Но она говорит, что расписки нет, — прошептала я.

— Расписка — это классика, но договор займа считается заключенным с момента передачи денег, — объяснил Дмитрий. — Ваша переписка — это форма соглашения. Мы подадим иск о взыскании неосновательного обогащения либо о неисполнении обязательств по займу. Плюс наложим арест на ее имущество в качестве обеспечительной меры.

— На салон? — уточнил Леша.

— И на салон, и на счета, и на автомобиль, если он на ней, — кивнул адвокат. — Она думает, что она самая умная, но закон сейчас довольно жестко относится к таким «шутникам».

Прошел еще месяц. Я старалась не думать о Светке, но новости долетали. Оказывается, я была не единственной. Она заняла у еще одной знакомой триста тысяч на «реабилитацию», у бывшей коллеги — сто на «лекарства». Светка строила свой бизнес на костях нашей жалости.

Однажды вечером мне позвонила сама Светлана. Голос был уже не тот — ни самонадеянности, ни пафоса.

— Маш, ты что творишь? — она почти кричала. — Ко мне сегодня приставы пришли! Опечатали счета салона! Я аренду заплатить не могу, у меня поставки сорваны! Ты понимаешь, что ты мне бизнес губишь?

— Я не гублю твой бизнес, Света, — спокойно ответила я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я просто забираю свое. Ты же сказала, что отдашь через пять лет. А я передумала. Мне нужно сейчас.

— Маша, ну мы же подруги! Давай договоримся! Я сниму арест, я буду тебе отдавать по тридцать тысяч каждый месяц, честно!

— Нет, Света. Теперь только через суд. И со всеми процентами за пользование чужими денежными средствами. Дима сказал, там приличная сумма набежала.

— Ты стерва! — визжала Светка. — Ты мне всю жизнь сломала!

— Нет, это ты ее сломала, когда решила, что чья-то жизнь — это удачный стартап. Удачи в суде, Света.

Суд мы выиграли. Это было долго, муторно, Светка приводила каких-то липовых свидетелей, пыталась доказать, что я эти деньги ей подарила за «моральную поддержку» в трудный период. Но скрины переписки, выписки из банка и показания других «пострадавших» сделали свое дело.

Салон ей пришлось продать. По дешевке, потому что долги поджимали, а работать с арестованными счетами она не могла. Нам вернули всю сумму, включая судебные издержки.

Мы с Лешей всё-таки купили ту квартиру. Двушку, в тихом районе, рядом с парком. Когда мы перевозили вещи, я нашла старую фотографию со школы. Мы со Светкой стоим на выпускном, обнимаемся. Две девчонки, впереди вся жизнь.

— Выкинуть? — спросил Леша, заметив фото в моих руках.

— Нет, — я покачала головой. — Пусть лежит. Как напоминание о том, сколько стоит человеческая жизнь в эквиваленте маникюрного салона. И о том, что доброта — это не слабость, но она должна быть с зубами.

Светку я видела недавно. Она работает мастером в обычном сетевом салоне на окраине. Увидела меня в окно, когда я проходила мимо, и быстро отвернулась. Я не почувствовала ни злости, ни торжества. Только странную пустоту.

Иногда мне кажется, что та опухоль, о которой она врала, у нее всё-таки была. Только не в теле, а в душе. Она сожрала в ней всё человеческое, оставив только жажду красивой жизни любой ценой. И эту болезнь, к сожалению, не лечат ни в Германии, ни в России.

— Мам, ты идешь? — крикнул из комнаты мой маленький сын. Мы всё-таки успели.

— Иду, родной, — я улыбнулась и закрыла старый альбом. Жизнь продолжалась, и в этой новой жизни места для фальшивых подруг больше не было.