Ключ в замочной скважине повернулся с натужным, знакомым до боли скрежетом. Этот замок давно следовало заменить, ещё года три назад, когда Геннадий в очередной раз залил его дешёвой смазкой для швейных машин. Но тогда мне было некогда — я принимала по три заказа в день, обшивала невест, выпускниц, местных чиновниц, а Гена только ворчал, что от моих ниток по всему коридору пыль. Я толкнула тяжёлую дерматиновую дверь и замерла на пороге. Из глубины квартиры, которая ещё два месяца назад была моей, пахнуло резким, химическим духом дешёвого клея и свежей краски. Этот запах сразу забил лёгкие, заставив меня закашляться.

— Кто там? — донёсся из глубины коридора недовольный голос Гены. — Ира, это ты? Пашка приехал?

Я сделала шаг в прихожую, прикрыв за собой дверь. На полу лежали разорванные полосы старых обоев — тех самых, в мелкий серый цветочек, которые я с таким трудом выбирала десять лет назад. Теперь они валялись грязными комьями, обнажая серую штукатурку стен. Вместо них на стенах красовались новые обои — ядовито-зелёного, почти салатового цвета, наклеенные наспех, с пузырями и неровными стыками. На полу тускло поблескивала лужица зелёной краски, в которой лежал забытый малярный валик.

Геннадий показался из проёма гостиной. На нём была старая флисовая куртка ярко-красного цвета, которую я когда-то купила ему на распродаже, и спортивные штаны с вытянутыми коленями. В руке он держал пластиковый лоток с остатками краски. Увидев меня, он застыл, а его лицо, и без того красноватое от давления, пошло тёмными пятнами.

— Лариса? — он нахмурился, шумно выдохнув через нос. — А ты чего без предупреждения? Мы же договаривались, что ты в выходные за вещами приедешь.

— Я приехала сегодня, потому что у меня выдался свободный день, — спокойно ответила я, хотя внутри всё сжалось от этого его тона. — И, как вижу, очень вовремя. Гена, что здесь происходит? Что это за ремонт?

Я сделала ещё несколько шагов и заглянула в гостиную. Мой взгляд тут же упал на швейный стол, стоявший у окна. Мой любимый рабочий стол, за которым я провела последние пятнадцать лет. На его дубовой столешнице, покрытой защитным лаком, белел аккуратный прямоугольник малярного скотча. На нём жирным чёрным маркером было выведено:

“15 000 руб.”

Я потеряла дар речи. Перевела взгляд на гобеленовое кресло моей покойной мамы, стоявшее в углу. На его подлокотнике висел точно такой же клочок скотча с надписью:

“7 000 руб.”

Но финальным ударом стал старинный дубовый буфет, который я когда-то отреставрировала своими руками. На его стеклянной дверце, где раньше красовался наш праздничный хрусталь, теперь красовалась третья наклейка:

“30 000 руб.”

— Гена, это что такое? — мой голос задрожал, но я изо всех сил старалась держать себя в руках. — Почему на моей мебели наклеены ценники? Мы же чётко договорились при разводе: квартира остаётся тебе, но все свои личные вещи, швейный стол, мамино кресло и буфет я забираю. Я под это специально искала место!

Гена пренебрежительно махнул рукой, отчего с его валика на линолеум упала жирная зелёная капля.

— Ой, Лариска, не начинай свою волынку, — заявил он, ставя лоток с краской прямо на пол. — Ты же всё равно здесь больше не живёшь! Переехала в свою конуру арендованную, куда ты этот гроб деревянный потащишь? У тебя там комната — двенадцать метров. Туда этот буфет даже в дверь не пролезет. А тут он к месту. Я квартиру сдавать решил. Знакомым ребятам, племяннику Влада. Они пара молодая, им мебель нужна. Я им сказал: если хотите, можете пользоваться так, а если понравится — выкупите. Цены я божеские поставил. Сейчас такой буфет из чистого дерева в магазине тысяч сто стоит, а я за тридцать отдаю. И ребятам радость, и мне копеечка к пенсии.

— Ты отдаёшь? — у меня перехватило дыхание от его наглости. — Гена, это мой буфет! Я его покупала на свои деньги в девяностые, когда ты без работы полгода сидел! Я три месяца спала по четыре часа, обшивала весь исполком, чтобы этот буфет купить и отреставрировать! А швейный стол? Я его заказывала у мастера по своим чертежам, чтобы спина не затекала. Это мои рабочие инструменты, моя жизнь!

— Да какая жизнь, Лара? — Гена раздражённо фыркнул и вытер лоб грязным рукавом. — Тебе пятьдесят восемь лет! Какая работа? На пенсию пора, внуками заниматься, а не строчить свои тряпки день и ночь. Всё равно стояло здесь, пылилось. Квартира моя по документам? Моя. Значит, и порядок здесь устанавливаю я.

В этот момент входная дверь снова скрипнула, и в прихожую вошла наша дочь Ирина. Ей тридцать четыре, она работает ведущим бухгалтером в крупной фирме и всегда отличалась холодным, практичным умом. Следом за ней шёл её муж Павел, высокий, крепко сбитый мужчина тридцати семи лет, работающий водителем. Он держал в руках связку ключей и пах дешёвым автомобильным освежителем.

— О, мама? — Ирина удивлённо приподняла брови, снимая кожаные перчатки. — А ты почему сегодня? Мы же договаривались на субботу. Паша специально машину забронировал на выходные, чтобы помочь тебе коробки перевезти.

— Какие коробки, Ирочка? — спросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлая, горькая обида. — Те, что ваш папа уже приготовил на продажу вместе с квартирой? Посмотрите вокруг. На мою мебель наклеили ценники. Отец собирается сдавать квартиру вместе с моими вещами, которые я создавала и берегла годами!

Ирина вздохнула, посмотрела на отца, потом на меня. В её глазах не было ни капли удивления — только привычная досада, с которой она всегда относилась к моим «эмоциям».

— Мам, ну зачем ты опять устраиваешь драму на пустом месте? — её голос звучал ровно, профессионально, словно она зачитывала финансовый отчёт. — Давай рассуждать логически. Квартира после развода осталась папе, это было твоё решение — не делить жильё через суд, чтобы не разменивать трёшку. Ты сама сказала: «Мне ничего не надо, только своё заберу». Вот личные вещи мы тебе и собрали. Они в кладовке лежат, аккуратно упакованные. А мебель… Мам, ну куда тебе этот буфет? В твою съёмную однушку? Да он там всю стену займёт, ты дышать не сможешь. А папе нужно как-то крутиться. Пенсия у него маленькая, здоровье уже не то. Сдача этой квартиры — отличный выход для всей нашей семьи.

— Для нашей семьи? — повторила я, не веря своим ушам. — Ира, ты понимаешь, что говоришь? Это мебель, которую я заработала своим трудом. Папа к ней пальцем не прикоснулся. И теперь вы решаете за меня, что мне нужно, а что нет?

— Мам, не поднимай шум, пожалуйста, — поморщилась Ирина. — Мне просто стыдно перед посторонними людьми будет. Сегодня в пять часов придут будущие жильцы на просмотр. Это очень приличные люди, знакомые Пашиных родственников. Зачем им видеть эти семейные сцены? Ты просто уступи ради нашего общего спокойствия. Папе действительно тяжело одному финансово.

Я посмотрела на дочь и почувствовала, как внутри меня что-то окончательно оборвалось. Моя дочь, которую я вырастила, которой оплатила учёбу, которой помогала с покупкой первой машины, теперь стояла здесь и защищала право отца распоряжаться моим имуществом, просто потому что ей так было «удобнее».

— Я хочу посмотреть, что вы упаковали в кладовке, — тихо сказала я и направилась вглубь коридора.

— Да иди смотри, кто тебе мешает, — буркнул Гена, возвращаясь к покраске стены.

Я открыла узкую дверь кладовки. Там, в полумраке, среди старых банок и пыльных инструментов, высилась гора огромных чёрных мешков для мусора. Я подошла ближе, развязала один из них и обомлела. Внутри были небрежно скомканы мои отрезы дорогих тканей — японский шёлк, итальянская шерсть, гипюр, которые я бережно хранила для особых заказов. Всё это было свалено в кучу, прижато сверху коробками с нитками и старыми выкройками. Один из пакетов порвался, и край бирюзового шёлка, стоимостью в несколько тысяч за метр, волочился по грязному, пыльному полу кладовки.

— Вы сложили это как мусор, — прошептала я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Мои ткани… Мои ножницы, лекала… Вы просто свалили всё в кучу, словно это ненужный хлам!

Геннадий заглянул в кладовку, держа в руке грязную тряпку.

— Да ничего с твоими тряпками не сделается, — грубо ответил он. — Подумаешь, шёлк. Положили аккуратно, чтобы под ногами не путался. Тут маляры работали, стены ровняли. Нам надо было комнату освободить для показа. Кстати, Паша, ты ключи от машины взял? Надо бы кресло сегодня на дачу к твоим родителям закинуть, пока время есть.

Я резко повернулась к ним.

— Что? Какое кресло? На дачу к Пашиным родителям?

Ирина подошла ближе, недовольно скрестив руки на груди.

— Мам, ну мы же обсудили. Твоё гобеленовое кресло папа обещал отдать сватам. У них на веранде старое развалилось, а маме Паши тяжело сидеть на жёстких стульях, у неё спина. Тебе оно всё равно не нужно, в твоей студии для него нет места. А так — доброе дело сделаем, Пашины родители будут очень благодарны. Мы уже всё решили.

— Вы решили? — мой голос сорвался на шёпот. — Без моего спроса отдать кресло моей матери людям, которых я видела три раза в жизни? Это кресло — единственное, что осталось у меня в память о маме! Она сама выбирала этот гобелен с охотничьим сюжетом, сама вышивала подушку! И вы вот так просто отдаёте его чужим людям?

— Ой, Лара, хватит драмы, — поморщился Павел, который до этого молча стоял у двери. — Ну что вы из-за старой рухляди концерт устраиваете? Родители — свои люди, не чужие. Папа разрешил, Ира не против. Чего вы жадничаете? У вас этого добра навалом.

Я смотрела на них троих — на бывшего мужа, на родную дочь, на зятя — и понимала, что для них я уже не человек. Я просто удобный ресурс, который можно использовать, чьи вещи можно раздавать и продавать, не спрашивая разрешения. Я слишком долго молчала. Тридцать три года брака я уступала Гене во всём, лишь бы не было скандала. Я уступала Ирине, когда она требовала дорогие гаджеты и поездки, на которые я зарабатывала ночными заказами. И вот к чему это привело.

Мои мысли прервал звонок мобильного телефона. Это была Галина, моя давняя подруга и коллега по швейному цеху. Я вышла на балкон, чтобы они не слышали моего разговора, и дрожащими пальцами приняла вызов.

— Галочка, здравствуй, — тихо произнесла я, стараясь сдержать подступающие слёзы.

— Ларочка, привет! — раздался в трубке её бодрый, весёлый голос. — Ну как ты там? Забрала свои сокровища из бывшей берлоги? Нашла куда везти?

— Нет, Галя… — я не выдержала, и одинокая слеза всё-таки покатилась по моей щеке. — Тут такое происходит. Гена делает ремонт, ядовито-зелёные обои наклеил. Квартиру сдаёт. А на мой буфет, рабочий стол и мамино кресло наклеил ценники. Ира с Пашей во всём его поддерживают. Говорят, мне эти вещи ставить некуда, а папе деньги нужны. Мамино кресло вообще Пашиным родителям на дачу отдают. Мои ткани в мусорные мешки в кладовке свалили…

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, а затем Галина разразилась такой тирадой, что мне пришлось слегка отодвинуть телефон от уха.

— Да они там совсем страх потеряли?! — гремела Галина. — Ларка, ты с ума сошла? Какое «отдают сватам»? Это кресло твоей мамы, Анны Михайловны! Ты под его гобеленом в детстве сказки слушала! А буфет? Ты забыла, как мы с тобой на него зарабатывали? Как у нас пальцы до крови были исколоты, когда мы ту партию кожаных курток шили для челноков в девяностых? Ты тогда три месяца света белого не видела, зрение посадила! И теперь эта ленивая скотина, которая всю жизнь на диване пролежала, будет твоей мебелью распоряжаться?

— Но они правы в одном, Галя… — всхлипнула я. — В мою съёмную квартиру этот буфет действительно не влезет. Там места совсем мало.

— Да плевать на квартиру! — отрезала подруга. — Некуда ставить — сдай на склад, сними тёплый гараж! А лучше послушай меня. Помнишь Михалыча, у которого старый доходный дом на Соборной площади? У него там на втором этаже бывшее фотоателье освободилось. Помещение — сказка! Окна огромные, арочные, свету — залейся. И берёт он недорого, потому что хочет, чтобы там тихая мастерская была, а не пивнушка. Я тебе сейчас его телефон скину. Позвони ему прямо сейчас! Скажи, что от меня. Заберёшь свои вещи и отвезёшь туда. Будет у тебя своя полноценная мастерская, а не этот домашний дурдом, где тебе даже вздохнуть без разрешения Гены нельзя было! Хватит ютиться по углам и шить на коленке. Открой уже своё дело официально, поставь там свой дубовый стол, мамино кресло для клиенток, буфет для тканей и чая. Слышишь меня, Лариса? Не смей им ничего оставлять! Если ты сейчас уступишь, они тебя до конца жизни обгладывать будут!

Слова Галины подействовали на меня как ушат холодной воды. Внутри меня словно повернулся какой-то невидимый переключатель. Действительно, почему я всегда считаю себя виноватой? Почему я должна уступать свой комфорт, свою память и свои инструменты ради того, чтобы бывшему мужу было легче сдавать квартиру, а зятю — угождать своим родителям за мой счёт?

— Спасибо тебе, Галочка, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается упрямая, горячая уверенность. — Скидывай номер Михалыча. Я сейчас же ему позвоню.

Я положила трубку, набрала номер арендодателя. Пожилой мужчина ответил сразу. Мы поговорили буквально пять минут, и он подтвердил, что помещение свободно, и он готов сдать его мне прямо сегодня. Более того, он сам предложил контакты надёжной службы грузоперевозок, которая может приехать в течение получаса.

— Да, оформляйте заказ на улицу Ленина, — твёрдо сказала я диспетчеру грузоперевозок. — Нужна машина и двое крепких грузчиков. Выносить будем крупногабаритную деревянную мебель и коробки. Буду ждать.

Я спрятала телефон в карман и вышла с балкона обратно в гостиную. На часах было без десяти пять. Напряжение в квартире нарастало. Ирина ходила по комнате, судорожно стирая пыль со швейного стола влажной салфеткой, а Павел пытался примериться к мамину креслу, чтобы унести его к выходу.

— Паша, поставь кресло на место, — негромко, но очень весомо произнесла я.

Зять удивлённо обернулся, его руки замерли на деревянных подлокотниках.

— Лариса Васильевна, ну мы же договорились… — начал он с привычной капризной интонацией.

— Я ни о чём с вами не договаривалась, — отрезала я. — Поставь кресло на место. Оно никуда не едет, кроме моей новой мастерской. И швейный стол тоже. И буфет.

— Мама! — Ирина резко развернулась ко мне, её лицо исказилось от гнева. — Ты опять начинаешь? Сейчас люди придут! Ты не можешь так поступить с отцом! Ему нужны эти деньги от аренды!

— Твой отец — взрослый мужчина, — ответила я, глядя дочери прямо в глаза. — Ему шестьдесят один год. Если ему нужны деньги, он может найти подработку, а не распродавать имущество бывшей жены. Я тридцать лет содержала этот дом, платила за ремонт, покупала технику. И я имею полное право забрать то, что принадлежит мне.

В этот момент в прихожей раздался громкий, заливистый звонок. Гена вздрогнул и испуганно посмотрел на дверь.

— Это они! — зашептал он, подбегая ко мне и хватая за руку. — Лариса, умоляю тебя, молчи! Не порть показ! Они приличные люди, платят за три месяца вперёд. Я тебе потом… я тебе потом пять тысяч отдам! Или десять! Только не устраивай сцен при посторонних!

Я брезгливо убрала его руку со своего предплечья.

— Я не собираюсь устраивать сцен, Гена. Я просто забираю свои вещи.

Геннадий поспешил к двери и открыл её. В прихожую вошли будущие жильцы — молодая пара. Девушка по имени Алёна, судя по всему, была на пятом или шестом месяце беременности, её аккуратный животик округлялся под свободным пальто. Её муж Дмитрий, серьёзный молодой человек в очках, вежливо поздоровался и начал осматривать прихожую.

— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста! — засуетился Гена, расплываясь в фальшивой улыбке. — Вот, как я и говорил, прихожая просторная. Обои только вчера поклеили — свеженькие, чистенькие, салатовые! Очень позитивный цвет, для молодой семьи — самое то!

Алёна неуверенно улыбнулась, глядя на пузырящиеся стыки обоев, но ничего не сказала. Дмитрий вежливо кивнул.

— Проходите в гостиную, — пригласила Ирина, стараясь казаться максимально гостеприимной. — Тут у нас очень светло и уютно. Мебель вся добротная, качественная.

Жильцы вошли в комнату. Я стояла у дубового буфета, положив ладонь на его прохладную резную дверцу. На полу у моих ног сиротливо лежал малярный валик и лоток с зелёной краской — нелепый символ торопливой попытки скрыть прошлое под слоем дешёвого ремонта.

— Ой, какой красивый буфет! — воскликнула Алёна, её глаза радостно блеснули при виде старинного дерева. — Дима, смотри, какой винтаж! Сюда можно будет поставить мою коллекцию керамических чайников.

— Да-да! — тут же подхватил Геннадий, сияя от радости. — Настоящий дуб, ручная работа! Мы его оставляем вам в пользование. Но если захотите выкупить — договоримся, я цену не ломлю, всего тридцать тысяч. Для такой вещи это практически даром!

— И стол рабочий очень удобный, — добавил Павел, похлопывая ладонью по дубовой столешнице швейного стола. — Можно компьютер поставить, документы раскладывать. И кресло мягкое, гобеленовое. Очень удобное, Алёна, вам как раз будет комфортно в нём с малышом сидеть.

Я посмотрела на Ирину — она умоляюще сложила руки перед грудью, её глаза безмолвно кричали: *“Мама, смолчи! Пожалуйста, смолчи!”*. Гена бросал на меня панические, полные злобы взгляды. Все они ждали, что я, как обычно, проглочу эту обиду, повернусь и тихо уйду в тень, позволяя им наживаться на моих трудах и моей памяти.

Но я сделала глубокий вдох и сделала шаг вперёд.

— Извините, — громко и отчётливо произнесла я, обращаясь к молодым людям.

В комнате мгновенно воцарилась звенящая тишина. Алёна и Дмитрий удивлённо повернулись ко мне.

— Лариса, не надо… — сквозь зубы прошипел Гена, его лицо начало стремительно багроветь.

— Извините, ребята, — повторила я, проигнорировав бывшего мужа. — Но эта квартира сдаётся без мебели. Вот этот буфет, этот рабочий стол и это гобеленовое кресло моей матери — мои личные вещи. И я забираю их прямо сейчас. Грузчики уже поднимаются по лестнице.

Алёна растерянно посмотрела на мужа, а затем на Геннадия.

— Как это? — Дмитрий нахмурился, его голос стал холодным. — Геннадий Петрович, вы же уверяли нас по телефону, что квартира сдаётся полностью меблированной. Мы именно из-за этого варианта отказались от другого жилья. Нам через два месяца рожать, у нас нет времени сейчас покупать и возить мебель!

— Да она шутит! — нервно рассмеялся Гена, его голос сорвался на визг. — У Ларисы Васильевны просто своеобразное чувство юмора после развода! Ларочка, иди на кухню, чайку попей, мы тут сами всё решим. Ирочка, уведи маму!

Ирина попыталась взять меня за локоть, но я резко, с силой отдёрнула руку.

— Я не шучу, — мой голос звучал удивительно спокойно и твёрдо, без единой истеричной нотки. — Мы с Геннадием Петровичем развелись два месяца назад. По нашему соглашению, вся мебель, купленная на мои личные средства, принадлежит мне. Этот буфет я покупала и реставрировала сама. Этот швейный стол — мой рабочий инструмент. А кресло — память о моей покойной маме. Мой бывший муж решил сдать квартиру вместе с моим имуществом, не спросив у меня разрешения. Мне очень жаль, что вас ввели в заблуждение, но эти вещи сегодня уезжают со мной.

— Мама! — вскрикнула Ирина, её маска приличия окончательно слетела. — Что ты творишь? Тебе не стыдно перед чужими людьми? Ты рушишь нам сделку! Из-за твоих капризов мы теряем хороших жильцов! Папе теперь придётся цену снижать или мебель покупать! Ты о нас вообще думаешь?

Я повернулась к дочери и посмотрела на неё так, словно видела впервые в жизни.

— Ира, а ты обо мне подумала? — спросила я тихо, но так, что она мгновенно осеклась. — Когда упаковывала мои шёлковые ткани в мусорные мешки и сваливала их в кладовке как хлам? Когда обещала мамино кресло своей свекрови, даже не поинтересовавшись моим мнением? Тебе не было стыдно перед матерью? Ты переживаешь за чужую сделку, но тебе абсолютно всё равно, что твой отец пытается украсть у меня мои рабочие инструменты и мою память.

— Лариса Васильевна, ну вы даёте, — подал голос Павел, недовольно кривясь. — Мои родители уже настроились на кресло. Это как-то не по-человечески. Мы же семья, надо же помогать друг другу.

— Семья, Паша, — это когда уважают друг друга, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А когда у одного забирают последнее, чтобы прикрыть чужую лень и жадность — это называется по-другому. Можете считать меня эгоисткой, мне всё равно. Но свои вещи я вам не оставлю.

Дмитрий, молодой парень, переглянулся со своей беременной женой. Он осторожно взял её под руку и повернулся к Геннадию.

— Знаете что, — сказал он твёрдо. — Мы, пожалуй, пойдём. Нам семейные разборки в арендованном жилье не нужны. Геннадий Петрович, извините, но мы поищем другой вариант. Тут у вас как-то всё слишком сложно и нечестно. Пойдём, Алёна.

— Дима, подождите! — взмолился Гена, бросаясь за ними в прихожую. — Мы уступим в цене! Я другую мебель найду, подешевле! Дима, Алёна, не уходите!

Но дверь с грохотом захлопнулась. В квартире повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Только резкий запах свежего клея продолжал душить.

Геннадий вернулся из прихожей. Его лицо было багрово-синим от ярости, вены на лбу вздулись. Он со всей силы пнул лежащий на полу малярный валик, и тот покатился по линолеуму, оставляя за собой грязный зелёный след краски.

— Ну что, довольна, тварь?! — выплюнул он, задыхаясь от злобы. — Сорвала мне сдачу! Да ты… ты всегда была завистливой и жадной! Сама в грязи живёшь и мне подняться не даёшь! Всю жизнь мне испортила своими нитками и швейной машинкой!

Я посмотрела на зелёный след на полу. Странно, но его крик больше не ранил меня. Раньше я бы разрыдалась, бросилась оправдываться, доказывать свою правоту. Сейчас я чувствовала только глубокое облегчение и лёгкое брезгливое удивление. Как я могла прожить с этим человеком тридцать три года? Как я могла терпеть его эгоизм и лень?

— Я забираю то, что принадлежит мне, Гена, — спокойно сказала я. — И ни копейкой больше.

В этот момент в дверь снова позвонили. Это были грузчики, которых я вызвала. Двое крепких мужчин в синих комбинезонах вошли в прихожую, неся с собой ремни для переноски мебели.

— Здравствуйте. Где тут мебель на вынос? — спросил один из них, оценивающе глядя на огромный дубовый буфет.

— Вот этот буфет, швейный стол и гобеленовое кресло, — указала я на вещи. — И ещё пакеты в кладовке. Пожалуйста, будьте аккуратны с мешками в кладовке, там дорогие ткани.

— Эй, стойте! — попытался вмешаться Павел, делая шаг навстречу грузчикам. — Я не разрешаю ничего выносить! Это… это грабёж среди белого дня!

Один из грузчиков, парень с широкими плечами и спокойным, тяжёлым взглядом, повернулся к Павлу и слегка приподнял бровь.

— Слышь, друг, у нас заказ. Хозяйка платит, мы везём. Если есть какие-то тёрки — вызывайте полицию, пусть они разбираются, чья мебель. Нам некогда стоять, у нас время капает.

Павел сразу сдулся, сделал шаг назад и уткнулся в свой телефон, делая вид, что его это больше не касается. Ирина стояла в углу гостиной, сжав губы в тонкую линию, и демонстративно смотрела в окно, показывая всем своим видом, как она презирает происходящее.

Я наблюдала, как грузчики аккуратно оборачивают мой любимый дубовый буфет защитной плёнкой. Вот они подняли его на ремнях — медленно, слаженно. За ним последовал швейный стол, который верой и правдой служил мне столько лет. Последним вынесли мамино кресло. Когда они выносили мешки с тканями из кладовки, я сама проследила, чтобы ни один пакет не порвался.

Когда квартира опустела, в ней остались только ядовито-зелёные обои на стенах, грязный след краски на полу и трое моих бывших родственников.

Я подошла к тумбочке в прихожей, вытащила из кармана связку ключей и со звоном положила её на пыльную поверхность.

— Я ухожу, — сказала я, глядя на Ирину. — Ключи я оставляю. Больше я сюда не приду. Ира, если тебе когда-нибудь понадобится просто мама, а не бесплатный бухгалтер, нянька или спонсор — ты знаешь мой номер. Но больше на мои ресурсы за мой счёт не рассчитывай. Я слишком долго шила для всех вас, забывая про себя. Теперь я буду жить для себя.

Ирина даже не повернула головы. Она продолжала смотреть в окно с каменным лицом. Геннадий сидел на дешёвом табурете в кухне, обхватив голову руками и что-то злобно бормоча себе под нос.

Я вышла из подъезда и вдохнула полной грудью свежий, прохладный воздух. На улице моросил мелкий осенний дождь, но мне казалось, что наступила весна. Я села в кабину грузовой машины рядом с водителем.

— Куда везём, хозяйка? — спросил он, заводя мотор.

— На Соборную площадь, — улыбнулась я.

Через час мы уже разгружали мои вещи в моей новой мастерской. Это было просторное помещение на втором этаже старого кирпичного здания. Огромные арочные окна пропускали много мягкого, естественного света. Высокие потолки создавали ощущение невероятной свободы.

Мы поставили швейный стол у окна, где свет падал с левой стороны, как и положено для работы. Гобеленовое кресло мамы заняло своё законное место в углу, рядом с красивым старым торшером, который я планировала отреставрировать на следующей неделе. А дубовый буфет встал у кирпичной стены, выглядя невероятно стильно и благородно — гораздо лучше, чем в той тесной, тёмной квартире с дешёвыми зелёными обоями.

Я бережно разложила свои ткани по полкам буфета. Яркие рулоны шёлка, мягкая шерсть, нежное кружево теперь лежали аккуратно, радуя глаз своими цветами.

Я села в мамино кресло, провела ладонью по гобеленовой обивке и впервые за долгие годы почувствовала себя абсолютно счастливой. Мне пятьдесят восемь лет. Мой брак разрушен. Моя дочь злится на меня. Но у меня есть мои руки, мой талант, моя любимая работа и моё личное пространство, где никто и никогда больше не посмеет сказать мне:

“Ты же всё равно здесь больше не живёшь”.

А как вы считаете, должна ли была Лариса уступить мебель бывшему мужу и дочери ради сохранения мира в семье?