— Твои деревяшки только пыль собирают, а мне нужно где-то разложить чертежи нового жилого комплекса, — заявил Геннадий, отодвигая тяжёлый сосновый мольберт Тамары в самый тёмный угол за шкаф.
Тамара замерла на пороге собственной квартиры, сжимая в руках тяжёлый пакет с новыми тюбиками художественного кобальта, охры и натуральной сиены. Её сердце пропустило удар, а затем забилось тяжело, ровно и настойчиво. Ей было пятьдесят три года, и совсем недавно, после мучительного, изнурительного развода с бывшим мужем, она наконец-то обрела то, о чём мечтала всю жизнь — собственное гнёздышко, сорок два квадратных метра абсолютной творческой свободы. Эта светлая однокомнатная квартира-студия с огромным окном, выходящим на тихую северную сторону, была её личным храмом, её мастерской, где она могла часами писать картины и вести уроки для своих учеников. И сейчас в этом храме бесцеремонно хозяйничал человек, с которым она встречалась всего три месяца.
Геннадий даже не повернулся на звук открывшейся двери, увлечённо расправляя рулон плотной кальки на её обеденном столе.
— Гена, что здесь происходит? — спросила Тамара, стараясь говорить спокойно, хотя пальцы сильнее сжали пластиковую ручку пакета.
— Я оптимизирую наше пространство, дорогая, — ответил он с мягкой, покровительственной улыбкой, разглаживая чертёж широким рукавом своего дорогого кашемирового свитера. — Твои художественные принадлежности занимают слишком много полезной площади. Нужно быть практичнее.
— Это моё рабочее место, — тихо, но твёрдо произнесла она, делая шаг внутрь квартиры.
— Ну какое это рабочее место, Томочка? — добродушно усмехнулся он, наконец повернувшись к ней. — Это просто твоё милое хобби, приятное времяпрепровождение. А у меня серьёзный проект, сроки по которому горят уже вчера. Нам обоим будет лучше, если мы наведём здесь порядок.
Тамара медленно разулась, чувствуя, как волна холодного раздражения сменяет первоначальное удивление. Она посмотрела на свои кисти, которые теперь были небрежно свалены в пластиковый таз под раковиной, и поняла, что за эти три месяца их красивый роман подошёл к опасной черте.
А ведь всё начиналось так красиво, словно на страницах классического романа об искусстве. Они познакомились в середине июля на городском пленэре, который Тамара организовала для своих взрослых учеников в старом парке под вековыми липами. Стоял тёплый, влажный день, воздух был наполнен ароматом цветущей травы и свежей акварели. Тамара, одетая в лёгкое льняное платье, ходила между мольбертами, мягко подсказывая ученикам, как правильно уловить игру света и тени на старинной кирпичной кладке парковой ротонды.
Геннадий появился неожиданно. Высокий, подтянутый пятидесятишестилетний мужчина в стильных очках в тонкой оправе, с кожаным планшетом под мышкой, он долго наблюдал за её работой со стороны. Затем он подошёл ближе и негромко, очень вежливо произнёс:
— Простите мою дерзость, но у вашей ученицы отлично получается передать перспективу, хотя угол наклона тени от колонны стоит немного скорректировать. Архитектура не прощает мелких погрешностей.
Тамара обернулась и встретилась взглядом с его умными, проницательными глазами. Они разговорились. Выяснилось, что Геннадий — опытный архитектор, преданный своему делу, любящий классические пропорции и строгость линий. Вечером они уже пили кофе в маленьком кафе на углу, обсуждая Брунеллески, Ле Корбюзье и особенности акварельной техники. Тамаре казалось, что она наконец-то встретила родственную душу, человека, который понимает и разделяет её страсть к искусству.
После двадцати пяти лет брака с бывшим мужем Виктором, который считал её рисование исключительно «глупой мазнёй, пачкающей полы», Геннадий казался ей настоящим чудом. Виктор постоянно ворчал, если дома пахло пиненом или лаком, заставлял её прятать готовые холсты на балконе и искренне не понимал, зачем тратить деньги на дорогие кисти из колонка. После развода Тамара поклялась себе, что больше никогда не позволит никому контролировать её творчество и ущемлять её интересы.
И вот, три месяца спустя, этот интеллигентный архитектор стоял посреди её студии и заявлял, что её работа — это всего лишь хобби.
— Твои слова звучат обидно, Гена, — сказала Тамара, проходя к кухонной зоне и аккуратно выкладывая краски на столешницу. — Я преподаю живопись, пишу картины на заказ, плачу налоги и содержу себя сама. Моя студия — это не склад для чужих чертежей.
— Дорогая, ну зачем ты утрируешь? — Геннадий подошёл к ней со спины и попытался обнять за плечи, но она мягко уклонилась. — Я ведь забочусь о нас. Нам нужно организовать быт так, чтобы всем было комфортно. В этой квартире совершенно невозможно дышать из-за твоих баночек и тряпок. Я просто хочу упорядочить хаос.
— Этот хаос, как ты выражаешься, кормит меня, — Тамара посмотрела ему прямо в глаза. — И это моя квартира. Я купила её на свои деньги после развода, сама делала здесь ремонт и обустраивала каждый угол под свои нужды.
— И поэтому ты готова пожертвовать нашими отношениями ради нескольких деревянных подставок? — его голос стал суше, в нём проскользнули стальные нотки профессионального переговорщика. — Я думал, что мы строим совместное будущее, где люди готовы идти на компромиссы. Или твоя гордость важнее наших чувств?
Тамара промолчала, чувствуя, как внутри разгорается упрямое нежелание соглашаться на его условия. Она слишком хорошо помнила, как начинались её прошлые отношения: сначала одна уступка, потом вторая, а потом она обнаружила себя плачущей в тёмной кладовке, куда бывший муж вышвырнул её любимые эскизы.
Внедрение Геннадия в её личное пространство происходило постепенно, почти незаметно. Сначала, примерно через месяц после знакомства, он оставил у неё свою зубную щётку и сменную рубашку. Тамара сочла это милым признаком сближения. Затем в её прихожей появились его удобные кожаные туфли, а в шкафу выделилась отдельная полка для его свитеров. Но на этом Геннадий не остановился.
Ещё через две недели он привёз свою ортопедическую подушку, заявив, что на её диванных подушках у него затекает шея. Тамара промолчала, посчитав это разумной заботой о здоровье. Затем на её кухне обосновалась его громоздкая кофемашина, которая заняла половину рабочей зоны. На её робкое замечание о том, что она привыкла варить кофе в турке, Геннадий снисходительно ответил:
— Томочка, прогресс не стоит на месте. Твоя турка — это прошлый век, от неё только нагар на плите. Привыкай к хорошему качественному эспрессо.
Каждый раз его действия сопровождались мягкой, заботливой улыбкой и рассуждениями о рациональности, комфорте и её собственном благе. Он критиковал её привычку держать открытыми тюбики с краской, ворчал на разбросанные эскизы и аккуратно, но настойчиво переставлял её любимые безделушки на полках, заявляя, что они нарушают «строгую геометрию пространства».
— Архитектура учит нас ценить каждый сантиметр, — любил повторять он, попивая утренний кофе. — Твоя квартира имеет отличный потенциал, но ты совершенно не умеешь им пользоваться. Здесь столько лишнего шума.
Под «лишним шумом» Геннадий понимал её подрамники, баночки с разбавителями, рулоны грунтованного холста и, конечно же, мольберты. Тамара долго терпела, списывая всё на его профессиональную деформацию и пытаясь найти компромисс. Она стала реже писать картины при нём, стараясь планировать свою творческую работу на те дни, когда он уходил на деловые встречи.
Но сегодняшний день перешёл все границы. Вернувшись домой после занятий, Тамара обнаружила, что её любимый рабочий уголок у окна полностью уничтожен. Два её дополнительных мольберта, которые она использовала для индивидуальных занятий с учениками, были грубо сложены и задвинуты за платяной шкаф. Коробки с пастелью и углём оказались свалены в тёмную нишу под кроватью, а её незаконченный пейзаж, над которым она трудилась последние две недели, стоял на полу, прислонённый к пыльной стене за радиатором отопления.
— Гена, ты понимаешь, что ты сделал? — спросила Тамара, присаживаясь на край дивана и глядя на огромный складной стол, занявший всю центральную часть комнаты. — Ты просто взял и выбросил мою работу из моей же квартиры.
— Я ничего не выбрасывал, Тома, — терпеливо, как капризному ребёнку, объяснил он. — Я просто сложил твои вещи. Они мешали мне установить чертёжный стол. У меня сейчас очень важный этап проектирования, мне нужен дневной свет. Твоим мольбертам вполне хватит места в коридоре или в углу у двери.
— В углу у двери нет света, — отрезала она. — Я пишу маслом, мне необходим правильный, ровный свет из северного окна. Ты это прекрасно знаешь.
— Ну ради бога, Тома, — Геннадий раздражённо взмахнул руками. — Твоё масло может подождать пару недель. Мой проект приносит реальные деньги, на которые мы, между прочим, могли бы съездить в отпуск на море. А твои картинки — это просто копеечное развлечение для скучающих домохозяек. Давай расставим приоритеты правильно.
Эти слова ударили Тамару под дых. Вся его напускная интеллигентность, его восхищение её талантом на пленэре, его сладкие речи о «музе» и «духовном союзе» испарились в одно мгновение. Перед ней стоял обыкновенный бытовой прагматик, который видел в ней лишь удобный ресурс и бесплатную жилплощадь для своего комфорта.
— Копеечное развлечение? — тихо повторила она, чувствуя, как внутри закипает холодная, решительная уверенность. — Вот как ты на самом деле относишься к моему труду.
— Я просто называю вещи своими именами, — пожал плечами Геннадий, снова поворачиваясь к своим чертежам. — Будь взрослой женщиной, Тома. Нужно смотреть на жизнь реально. Твои занятия рисованием не оплачивают счета.
Тамара поднялась с дивана, подошла к своему письменному столу в углу комнаты и выдвинула верхний ящик. Она достала оттуда плотную пластиковую папку, в которой хранились все самые важные документы на квартиру. Вытащив свидетельство о праве собственности, она подошла к Геннадию и аккуратно положила лист прямо поверх его кальки с чертежами.
— Посмотри на этот документ, Геннадий, — спокойно сказала она, указывая на строчку со своим именем.
— И что это? — он недоумённо прищурился сквозь очки. — Я знаю, что это твоя квартира, Тома. Зачем ты мне это показываешь? К чему этот пафос?
— К тому, что здесь написано только одно имя — Тамара Николаевна Воробьёва, — её голос звучал ровно, без единой дрожи. — Это моя собственность. Моя территория. Моё рабочее пространство. И я устанавливаю здесь правила. С этого момента наш формат отношений меняется. Мы переходим на строгий гостевой режим.
Геннадий уставился на неё так, словно у неё внезапно выросли рога. Его лицо вытянулось от изумления, а затем на нём отразилась смесь гнева и презрения.
— Гостевой режим? — переспросил он, повышая голос. — Ты это серьёзно? Из-за того, что я подвинул твои деревяшки, ты выставляешь мне ультиматумы? Я думал, мы близкие люди!
— Близкие люди уважают чужой труд и чужие границы, — ответила Тамара. — Ты можешь приходить ко мне в гости по вторникам и четвергам, после моих занятий. Но все твои чертежи, кальки, макеты и столы должны находиться в твоей мастерской или в твоём офисе. Здесь им не место.
— Да ты с ума сошла! — Геннадий резко хлопнул ладонью по столу, отчего карандаши в стаканчике жалобно звякнули. — У меня сроки! Мне нужно работать в спокойной обстановке, а не мотаться по городу! Ты ведёшь себя как эгоистичная, взбалмошная девчонка!
— Моё решение окончательное, — Тамара забрала свой документ и убрала его обратно в папку. — Если тебя не устраивают мои условия, ты можешь прямо сейчас собрать свои вещи и уйти.
Геннадий долго и тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. В его глазах читалась ярость, но он, видимо, решил сменить тактику. Сделав глубокий вдох, он натянул на лицо обиженную, но мягкую мину.
— Хорошо, Тома, — тихо сказал он. — Если ты так ставишь вопрос… Я уйду на несколько дней. Дам тебе время остыть и подумать над своим поведением. Надеюсь, ты поймёшь, что совершаешь огромную ошибку, разрушая наши отношения из-за пустяков.
Он демонстративно собрал свой ноутбук, сложил несколько папок и ушёл, громко хлопнув дверью. Тамара осталась стоять посреди комнаты. В квартире воцарилась тишина, прерываемая лишь тиканьем настенных часов. Она подошла к окну, аккуратно вернула свой любимый мольберт на прежнее место и бережно подняла с пола картину. К счастью, краска на пейзаже пострадала не сильно — лишь в углу слегка размазалась ветка сосны, но это можно было легко исправить.
Прошло пять дней. Геннадий не звонил и не писал, явно выдерживая паузу и ожидая, когда Тамара первая придёт к нему с извинениями. Но Тамара не собиралась извиняться. Напротив, эти дни без его постоянного присутствия, ворчания и критики её быта показались ей настоящим благословением. Она спокойно проводила уроки, писала новый натюрморт с сочными осенними тыквами и наслаждалась тишиной.
Однако в четверг вечером Геннадий внезапно объявился сам. Он вошёл в квартиру, воспользовавшись своим комплектом ключей, который Тамара опрометчиво забыла у него забрать. Он сиял дружелюбной улыбкой и держал в руках огромный букет белых лилий, чей резкий, приторный запах мгновенно заполнил прихожую.
— Привет, Томочка! — весело воскликнул он, словно ничего не произошло. — Я решил, что глупо нам дуться друг на друга. Мы взрослые люди. Я принёс твои любимые цветы. Давай забудем все обиды.
Тамара нахмурилась, глядя на букет, от запаха которого у неё сразу заныли виски.
— Гена, мы договаривались о гостевом формате, — напомнила она, не торопясь принимать цветы. — И почему ты открываешь дверь своими ключами без предупреждения?
— Ой, ну перестань, — он легко отмахнулся, проходя в комнату и бесцеремонно ставя цветы в стеклянную вазу, которую вытащил из шкафа. — Какие могут быть формальности между любящими людьми? Я тут подумал… ты была права, я повёл себя слишком резко. Твоё творчество тоже имеет право на существование. Поэтому я нашёл отличное компромиссное решение.
Тамара зашла вслед за ним в комнату и остановилась у дверного проёма, скрестив руки на груди.
— Какое ещё решение, Геннадий?
— Мы объединим наши рабочие зоны! — торжественно объявил он, указывая на стену у окна. — Я закажу специальный угловой стол по моему собственному проекту. С одной стороны будет стоять твой мольберт, а с другой — мой компьютер и чертежи. Мы сэкономим кучу места, и нам обоим будет светло и уютно. Я уже всё просчитал, завтра привезут первую часть материалов.
Тамара почувствовала, как внутри неё словно повернулся какой-то невидимый переключатель. Его наглость, завернутая в обёртку мнимой заботы и компромисса, поражала своей изощрённостью. Он просто проигнорировал её слова, её границы и её право решать, как жить в собственном доме.
— Я же ясно сказала тебе пять дней назад, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, произнесла она. — Никаких чертежей и совместных рабочих зон в этой квартире не будет. Твоя работа должна оставаться в твоём офисе.
Геннадий на мгновение замер, его улыбка сползла, обнажив раздражение, которое он так тщательно пытался скрыть под маской дружелюбия.
— Тома, не начинай снова, — недовольно поморщился он. — Мой офис — это моё личное дело. Но сейчас сложились определённые обстоятельства, при которых мне гораздо удобнее и выгоднее работать отсюда. Неужели тебе так трудно пойти мне навстречу?
— Какие обстоятельства? — Тамара прищурилась, уловив в его голосе странную фальшь.
— Ну… там ремонт делают в соседнем крыле, шумно очень, невозможно сосредоточиться, — замялся он, отводя взгляд и начиная слишком увлечённо рассматривать её неоконченную картину на мольберте. — И вообще, современный мир переходит на удалённую работу. Зачем мне тратить время на дорогу, если я могу работать здесь, рядом с любимой женщиной?
Тамара ничего не ответила, но в её душе поселилось глубокое сомнение. На следующий день, в пятницу, у неё было запланировано выездное занятие в загородном пансионате для пожилых людей. Она должна была уехать рано утром и вернуться только поздно вечером в субботу. Уходя, она строго предупредила Геннадия, чтобы он не затевал никаких перестановок в её отсутствие.
— Да-да, конечно, дорогая, — ласково улыбнулся он, целуя её в щеку на прощание. — Не волнуйся, поезжай спокойно. Я просто побуду здесь, займусь своими делами, ничего трогать не буду.
Но предчувствие её не обмануло. Семинар в пансионате закончился раньше времени — одна из групп отменилась из-за плохой погоды, и Тамара смогла вернуться домой уже в субботу в обед. Когда она подошла к своей двери, до неё донёсся странный, приглушённый гул, доносившийся изнутри квартиры. Это был ритмичный, монотонный звук работающего профессионального принтера или плоттера.
У Тамары похолодело внутри. Она быстро вставила ключ в замок, повернула его и толкнула тяжёлую металлическую дверь.
Картина, представшая перед её глазами, заставила её на мгновение потерять дар речи. Её уютная, светлая студия превратилась в настоящий филиал проектного бюро. Повсюду — на диване, на полу, на кухонной столешнице — лежали огромные рулоны кальки, стопки плотной бумаги, коробки с техническими карандашами, линейками и какими-то пластиковыми деталями для макетов.
В самом центре комнаты, полностью перекрывая доступ к окну, стоял массивный, тяжёлый чертёжный стол на металлических опорах. Рядом с ним на полу жужжал огромный широкоформатный плоттер, медленно выпускающий из своих недр очередной огромный чертёж какого-то промышленного здания. Все её мольберты были не просто сдвинуты — они были разобраны на части, обмотаны скотчем и грубо засунуты в узкий проём между шкафом и стеной. Но самым ужасным было то, что её новая картина с тыквами, над которой она с таким упоением работала последние дни, лежала на полу под кухонным гарнитуром, заляпанная каплями какого-то технического клея.
Геннадий сидел за столом в одних носках и домашних брюках, увлечённо водя стилусом по экрану графического планшета. Увидев её, он вздрогнул от неожиданности, но быстро вернул себе самообладание и широко улыбнулся.
— Томочка! А ты почему так рано? — воскликнул он, поспешно поднимаясь из-за стола. — Я думал, ты будешь только вечером. Я как раз хотел закончить самую шумную часть работы и всё прибрать…
Тамара молча прошла в комнату, стараясь не наступить на разбросанные по полу листы чертежей. Она подошла к кухонному гарнитуру, наклонилась и достала испорченную картину. Масляная краска на холсте была безнадёжно смазана, а липкое жёлтое пятно клея напрочь уничтожило центральную часть композиции.
— Что это, Геннадий? — тихо спросила она, показывая ему холст. Её голос был пугающе спокойным, но в глазах горел холодный огонь.
— Ой, ну прости, случайно вышло, — он виновато развёл руками. — Я монтировал макет подрамника для генерального плана, клей случайно капнул. Но это же ерунда, Тома! Ты же художница, легко сможешь закрасить это место или написать заново. Намного важнее то, что я наконец-то смог разместить здесь всё своё оборудование! Смотри, как отлично встал плоттер!
Тамара аккуратно поставила испорченную картину на пол и подошла к его чертёжному столу. На углу, среди хаоса технических документов, лежал официальный лист бумаги с печатью. Её взгляд зацепился за крупный заголовок: «Соглашение о расторжении договора аренды нежилого помещения № 405».
Она быстро пробежала глазами текст документа. Это было соглашение о расторжении аренды его офиса в самом центре города, подписанное и скреплённое печатями ещё две недели назад. То есть в тот самый момент, когда он только начал заговаривать об «оптимизации» её студии и «совместном рабочем пространстве».
В этот момент у Геннадия зазвонил мобильный телефон, лежащий на столе. Он бросил быстрый, тревожный взгляд на Тамару, схватил трубку и поспешно вышел на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Он явно думал, что за двойным стеклопакетом его не будет слышно.
Но Тамара подошла вплотную к балконной двери. В её квартире всегда была отличная акустика, а Геннадий от волнения говорил слишком громко. Через приоткрытую створку микропроветривания его слова доносились чётко и ясно.
— Да, Паша, привет! — донёсся с балкона его довольный, хвастливый голос. — Да, всё в порядке, сдал ключи арендодателю вчера. Девяносто тысяч рублей чистой экономии в месяц, представляешь? Куда переехал? Да к Томе в её студию. Место шикарное, светлое, потолки высокие. Тишина идеальная, никто над душой не стоит. Да, она немного брыкалась сначала по поводу своих мольбертов, но бабы — они же мягкие, им главное лапши на уши навешать про совместное будущее. Я ей букет лилий купил, поулыбался, она и растаяла. Сейчас её мольберты за шкаф убрал, плоттер поставил — красота! Бесплатный офис в центре города, и платить ни копейки не надо. Она поворчит и привыкнет, куда ей деваться на шестом десятке-то…
Тамара стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё окончательно выкристаллизовывается ледяная, звенящая пустота. Больше не было ни обиды, ни разочарования, ни жалости. Всё стало предельно просто и прозрачно. Этот человек никогда не любил её, не уважал её искусство и не собирался строить с ней никакое совместное будущее. Она была для него лишь удобной дурочкой с бесплатными квадратными метрами, на которых можно было сэкономить приличную сумму.
Геннадий закончил разговор, спрятал телефон в карман и с довольной улыбкой вернулся в комнату.
— Ну вот, рабочие моменты улажены, — бодро произнёс он, потирая руки. — Томочка, ты не переживай, мы сейчас вместе пойдём в ресторан, поужинаем, отдохнём. А завтра я помогу тебе найти новое место для твоих красок. Обещаю!
— Не нужно, — спокойно ответила Тамара, глядя на него долгим, пронизывающим взглядом. — Я не голодна. И знаешь, у меня после поездки ужасно раскалывается голова. Мне необходима абсолютная тишина. Пожалуйста, сходи погуляй часа три, встреться со своими друзьями или съезди по делам. Мне нужно побыть одной.
Геннадий на секунду нахмурился, оценивая её состояние, но, решив, что она просто капризничает от усталости, согласно кивнул.
— Ну хорошо, дорогая. Отдыхай. Я как раз съезжу к Пашке, обсудим некоторые детали по проекту. Вернусь часам к семи вечера, и мы обязательно куда-нибудь сходим.
Он быстро обулся, накинул куртку и вышел из квартиры, насвистывая весёлый мотивчик.
Как только за ним закрылась дверь, Тамара начала действовать. В её движениях не было суеты, паники или злости — только холодный, математический расчёт и невероятная физическая собранность. Она подошла к вешалке, сняла с крючка его ключи от её квартиры и положила их в карман своего халата.
Затем она достала из кладовки большие строительные мешки для мусора и несколько картонных коробок, оставшихся после покупки бытовой техники. Первым делом она подошла к чертёжному столу. Она аккуратно, стараясь не помять, свернула все его чертежи и кальки в плотные рулоны и уложила их в его же пластиковые тубусы. Скрепки, карандаши, линейки и ластики она методично сгребла в отдельную коробку.
Затем пришла очередь его дорогого плоттера. Тамара аккуратно отсоединила все провода, аккуратно свернула их и уложила прибор в коробку, в которой он его привёз. Чертёжный стол оказался складным — Геннадий сам хвастался его мобильностью. Тамара без труда открутила зажимные винты, сложила металлические ножки и зафиксировала столешницу.
После этого она принялась за его личные вещи. Все его рубашки, свитера, брюки, бельё и даже пресловутую ортопедическую подушку она аккуратно сложила в его большой дорожный чемодан, который стоял в шкафу. Туда же отправилась его кофемашина, бережно обмотанная его же сменными полотенцами.
Вся работа заняла у неё чуть больше полутора часов. Её тело ныло от непривычной физической нагрузки, но она не обращала на это внимания. Внутри неё горело чистое, ясное пламя освобождения.
Тамара открыла входную дверь и начала переносить вещи на лестничную площадку. В её современном доме подъезд был чистым, просторным, облицованным светлой плиткой, с широкими пролётами и работающими камерами видеонаблюдения прямо над дверью. Она аккуратно расставила вещи вдоль стены: сначала громоздкий чертёжный стол, затем коробку с плоттером, дорожный чемодан, коробки с чертежами и тубусы. Рядом она аккуратно поставила его стильные кожаные туфли.
Закончив перенос, она вернулась в квартиру, закрыла тяжёлую стальную дверь на все три замка и накинула прочную металлическую цепочку. После этого она вытащила из кармана его комплект ключей, положила их в почтовый конверт и написала на нём крупными буквами: «Геннадию».
В девятнадцать часов пятнадцать минут тишину подъезда нарушил приглушённый звук приехавшего лифта. Тамара подошла к двери и посмотрела в глазок.
Геннадий вышел из лифта, увлечённо переписываясь в телефоне. Он сделал шаг в сторону её квартиры и внезапно замер, наткнувшись взглядом на аккуратную баррикаду из своих собственных вещей посреди чистой лестничной площадки. Его телефон едва не выскользнул из рук. Он ошарашенно переводил взгляд с чемодана на плоттер, затем на чертёжный стол, словно не веря собственным глазам.
Через секунду его лицо багровеет от ярости. Он подлетел к её двери и изо всей силы забарабанил кулаком по металлической обшивке.
— Тамара! Открой немедленно! — заорал он, его голос сорвался на визг. — Что это за цирк? Ты что творишь, сумасшедшая? Это же дорогое профессиональное оборудование! Мои чертежи стоят миллионы! Если их кто-то испортит или украдет, ты сядешь в тюрьму!
Тамара спокойно повернула замок на один оборот и приоткрыла дверь на длину цепочки. В образовавшуюся щель на него падал ровный свет из её прихожей.
— Никто их не украдет, Геннадий, — тихо, но абсолютно отчётливо произнесла она. — Прямо над твоей головой висит рабочая камера видеонаблюдения нашей управляющей компании. А твоим вещам в моей квартире больше не место.
— Ты с ума сошла! — он попытался толкнуть дверь плечом, но прочная стальная цепочка натянулась со звоном, намертво заблокировав проход. — Пусти меня! Мы должны поговорить! Ты разрушаешь наши отношения из-за каких-то глупых капризов!
— Наши отношения закончились в тот момент, когда ты решил сэкономить девяносто тысяч рублей на аренде своего офиса за счёт моего жилья и моего творчества, — Тамара посмотрела на него со спокойным превосходством. — Я слышала твой разговор с Павлом на балконе. Каждое слово.
Геннадий мгновенно осекся. Его лицо пошло красными пятнами, рот судорожно приоткрылся, но он не нашёл, что сказать. Его наглая уверенность в собственной безнаказанности и превосходстве лопнула, как мыльный пузырь.
— Тома… ну ты всё не так поняла… — забормотал он, пытаясь вернуть на лицо заискивающую улыбку. — Это была просто шутка, мужской разговор… Я же люблю тебя, я хотел как лучше для нас обоих…
— Твои ключи лежат в конверте поверх твоего чемодана, — оборвала его Тамара. — Если ты прямо сейчас не заберёшь свои вещи и не уберёшься из моего подъезда, я нажму кнопку вызова охраны дома и вызову полицию. Поверь, у меня есть все основания заявить о незаконном проникновении и порче моего имущества. Испорченную картину я тебе дарю на память о твоей «экономии».
— Да как ты смеешь! — снова попытался сорваться на крик Геннадий, но его голос уже дрожал от растерянности и страха перед реальными неприятностями. — Ты ещё пожалеешь! Ты останешься одна со своими дурацкими красками до конца жизни!
— Это моя жизнь, — ответила Тамара. — И в ней больше нет места для тебя.
Она мягко, но решительно захлопнула дверь и повернула все замки до упора. С той стороны двери ещё несколько минут слышалась какая-то возня, приглушённые проклятия и судорожный набор номеров по телефону. Затем послышался звук открывающихся дверей лифта и шорох перетаскиваемых вещей. Геннадий уезжал, увозя с собой свой несостоявшийся бесплатный офис.
Тамара прислонилась спиной к закрытой двери и закрыла глаза. Она сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как с её плеч спадает огромная, давящая тяжесть, которую она невольно тащила на себе последние недели. В квартире снова пахло только её домом — лёгким ароматом травяного чая, сухой пастелью и едва уловимым, благородным запахом льняного масла.
Она прошла в комнату. Пространство казалось огромным, наполненным воздухом и мягким вечерним светом, струящимся из большого окна. Больше никто не диктовал ей правила, не критиковал её творчество и не пытался занять её жизнь своими прагматичными планами.
Тамара подошла к шкафу, достала сложенные мольберты и бережно, один за другим, собрала их, расставив на прежние места. Она достала чистый холст, установила его на подрамник и взяла в руки палитру. Её пальцы уверенно сжали деревянную рукоять мастихина. Она нанесла первый широкий, уверенный мазок яркого ультрамарина на холст, чувствуя, как её сердце наполняется абсолютным, чистым покоем и радостным предвкушением новой картины.
Добавить комментарий