Я стояла посреди нашей длинной коммунальной кухни и сжимала в руках старую эмалированную кастрюлю. Пальцы побелели от напряжения. Накануне вечером я сварила в ней суп на два дня, рассчитывая спокойно пообедать после тяжелой смены в ателье. А теперь эта кастрюля сиротливо жалась в углу на подоконнике, остывая на сквозняке из приоткрытой форточки.

Моя полка в общем навесном шкафу, которую я занимала без малого пятнадцать лет, была забита до отказа. Вместо моих банок с крупой, чая и сушилки для посуды там ровными рядами красовались импортные жестяные банки с детской смесью, коробки с кашами быстрого приготовления и целая батарея пластиковых бутылочек с яркими силиконовыми сосками.

— Ой, Лидия Васильевна, доброе утро! — из-за моей спины выпорхнула тридцатиоднолетняя Марина. Она была в ярко-красном велюровом халате, растрепанная, но с каким-то особенным, торжествующим блеском в глазах. — Вы не обижайтесь, я тут небольшой порядочек навела. У нас у Ванюши прикорм начинается, коробок уйма, ставить решительно некуда. А вы женщина одинокая, вам одной полки внизу, под раковиной, за глаза хватит.

— Марина, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, хотя в груди всё сжалось от подступившей обиды. — Мы же договаривались при заезде. У каждого в этой квартире своя выделенная полка. Это закреплено за нашими комнатами. Моя кастрюля стояла здесь. Зачем ты её на холодный подоконник переставила? Суп ведь прокиснет.

— Да господи, какой там суп, — отмахнулась соседка, с грохотом ставя на плиту тяжелый чайник. — Сварите новый, делов-то на полчаса. А нам расти надо, развиваться. Денис вон говорит, что в этой квартире вообще пространства нет, дышать нечем. Мы молодая семья с ребенком, нам условия нужны в первую очередь. А вы могли бы и потесниться, чисто по-человечески.

Я посмотрела на пустую полку, потом на кастрюлю в своих руках. В дверях кухни появился Денис, муж Марины. Ему было тридцать четыре, он работал курьером и отличался плотным телосложением и тяжелым, исподлобья, взглядом. Он шумно зевнул, почесал затылок и уставился на меня.

— Чё за шум, а драки нет? — буркнул он, наливая воду прямо из-под крана в грязную чашку. — Лид, ты опять из-за ерунды цепляешься? Маринке и так тяжело с малым, а ты тут из-за угла посудой гремишь. Ну переставили и переставили. Делов-то.

— Это не ерунда, Денис. Это элементарное уважение к чужим границам, — тихо сказала я, разворачиваясь к своей комнате.

— Границы у нас в кадастровом паспорте записаны, — донеслось мне в спину ехидное замечание Дениса. — А тут всё общее. Кто первый встал, того и тапки.

Я вернулась в свою комнату, аккуратно поставила кастрюлю на швейный стол и опустилась на стул. Руки слегка дрожали. Мне пятьдесят семь лет, я всю жизнь работаю швеей, привыкла к точности, тишине и порядку. В этой коммунальной квартире на три комнаты я прожила больше пятнадцати лет. Раньше здесь жили тихие старики, мы сосуществовали мирно, уважали покой друг друга. Но два года назад одну из комнат купили Марина и Денис.

Сначала они вели себя относительно тихо. Марина работала в торговом центре, Денис пропадал на сменах. Но шесть месяцев назад у них родился Ванюша, и жизнь в квартире превратилась в сущий ад. Молодые супруги мгновенно решили, что рождение ребенка дает им безграничные права на всю общую площадь нашей пятикомнатной сталинки.

Первой пострадала прихожая. Там появилась огромная коляска-трансформер. Она стояла прямо возле входной двери, перекрывая проход. Чтобы выйти из квартиры, мне и нашей третьей соседке, шестидесятидвухлетней Тамаре, приходилось протискиваться боком, пачкая одежду о грязные колеса.

Я несколько раз вежливо просила Дениса мыть колеса после улицы или ставить коляску чуть глубже в коридор, у их собственной двери.

— Ага, разбежался, — отвечал он, даже не глядя на меня. — Мне её на горбу таскать? Она тяжелая. Маринке тяжело. Потерпите, не барыни, не переломитесь бочком пройти.

Тамара, соседка из третьей комнаты, занимала позицию «моя хата с краю». Она была женщиной робкой, одинокой и жутко боявшейся любых конфликтов. Когда я пыталась обсудить с ней наглый захват коридора, она лишь махала пухлыми руками.

— Ой, Лидочка, ну что ты связываешься? — шептала она мне на ухо в коридоре, испуганно оглядываясь на дверь молодых. — Они же молодые, горячие. Денис этот вообще какой-то неадекватный, орать сразу начинает. Ну родили ребеночка, пусть порадуются. Нам-то что, мы свое пожили, можем и уступить. Лишь бы не было войны.

— Тамара, но они ведь садятся нам на шею, — пыталась вразумить её я. — Вчера Денис свои курьерские сумки вонючие прямо на наш обеденный стол вывалил. Сегодня Марина мои вещи из шкафа выкинула. Что будет завтра?

— Ну, уберем, не развалимся, — вздыхала Тамара и поспешно скрывалась в своей комнате.

А давление на меня только усиливалось. Марина и Денис явно нацелились на расширение. Их комната была просторной, но для троих, видимо, тесноватой. Несколько раз Марина заводила со мной «душевные» разговоры на кухне, которые больше походили на завуалированный допрос.

— Лидия Васильевна, а вы к сестре своей в Гатчину не думали переехать? — как бы невзначай спрашивала она, помешивая детское пюре. — У неё ведь там дом большой, воздух чистый. Для вашего возраста самое то. А комнату вашу здесь могли бы нам сдать. Или продать по-соседски, недорого. Нам так нужна детская для Ванюши. Мы бы ремонт сделали, обои с мишками поклеили.

— Нет, Марина, не думала, — отрезала я. — Меня моя комната полностью устраивает. До работы мне отсюда тридцать минут на трамвае, а из Гатчины я замучаюсь ездить. Да и с какой стати я должна бросать свое жилье?

После этого разговора лицо Марины мгновенно изменилось. Доброжелательная маска сползла, обнажив холодную злобу. С тех пор их кампания по выживанию меня из квартиры перешла в активную фазу.

Они начали использовать самые грязные бытовые приемы. Стиральная машина Марины, установленная в ванной, теперь работала исключительно по ночам. Моя комната граничила стеной как раз с ванной комнатой. И каждую ночь, около двух часов, начинался ад.

Машина принималась бешено крутить барабан, а на режиме отжима в 1200 оборотов стена буквально ходила ходуном. От этого страшного гула и вибрации я просыпалась в холодном поту. Сердце колотилось, голова раскалывалась.

Я выходила в коридор, стучала к ним в комнату.

— Денис, Марина! Выключите стирку, три часа ночи! По закону шуметь нельзя!

Дверь приоткрывалась, на пороге появлялся заспанный Денис в трусах.

— Слышь, швея, иди спи, а? — цедил он сквозь зубы. — У нас ребенок за день кучу пеленок пачкает. Днем стирать нельзя — мелкий спит, пугается шума. А ночью у нас тариф на электричество дешевый, экономный. Мы молодая семья, копейку считаем. Так что беруши в уши воткни и не отсвечивай.

И дверь с грохотом закрывалась перед моим носом. Жаловаться участковому было бесполезно — он лишь разводил руками, мол, бытовой конфликт, проводите экспертизу уровня шума, судитесь. А у меня не было на это ни сил, ни лишних денег.

Затем они начали устраивать психологические атаки на кухне. Стоило мне выйти вечером, чтобы приготовить нехитрый ужин, как Марина тут же созванивалась со своей мамой или подругами по видеосвязи. Она включала громкую связь на полную мощность и начинала демонстративно обсуждать меня.

— Да представляешь, мам, живет тут одна… — громко вещала Марина, глядя на меня в упор. — Ни семьи, ни детей, ни котенка. Злая как собака. Всё ей мешает, всё ей не так. Из-за каждой капли воды на полу истерику устраивает. Таким одиноким вообще в спецприемниках надо жить, а не с нормальными людьми квартиру делить. Из-за неё у ребенка стресс, молоко пропадает!

Я молча чистила картошку, стараясь не показывать, как больно ранят эти слова. Внутри всё кипело, но я понимала: стоит мне сорваться на крик — они выставят меня сумасшедшей истеричкой. Они только этого и ждали.

Дальше — больше. В один из субботних вечеров, когда у меня было запланировано приготовление еды на неделю вперед, Марина и Денис внезапно пригласили гостей. В тесную коммунальную кухню набилось человек восемь: какие-то шумные друзья Дениса с пивом, мама Марины — дородная, высокомерная женщина Ольга Петровна, и еще пара девиц.

Я пришла на кухню со своими продуктами и замерла на пороге. Все конфорки плиты были заняты огромными кастрюлями и сковородками Марины. На моем кухонном столе, который я когда-то покупала на свои деньги, стояли грязные тарелки, пустые пивные бутылки и лежали остатки рыбы.

— Извините, — вежливо сказала я, стараясь перекричать хохот компании. — Но сегодня моя очередь дежурить по кухне и пользоваться плитой. Мне нужно приготовить обед.

Ольга Петровна медленно повернула ко мне голову, смерила презрительным взглядом с ног до головы и громко фыркнула.

— Женщина, вы не видите — у людей праздник? — заявила она командным тоном. — Молодежь отдыхает после тяжелой недели. Имеют право! А вы со своими кастрюльками могли бы и в комнате посидеть. Или чайком обойтись. Не растаете за один день. И вообще, поучились бы вежливости у старших.

— Это мой дом, — твердо сказала я. — И у меня есть расписание, которое мы все согласовали.

— Слышь, теть Лид, — подал голос нетрезвый Денис, приобнимая жену за плечи. — Шла бы ты отсюда по-хорошему. Не порть людям настроение. Иди, пошей чего-нибудь. А то ворчишь как старая бабка. Тебе полезно поголодать, фигуру побережешь.

Компания разразилась дружным хохотом. Марина победоносно улыбалась, прижимаясь к мужу. Я посмотрела на Тамару, которая в этот момент шмыгнула на кухню за чайником. Она тут же отвела глаза, налила воды и поспешно удрала в свою комнату, захлопнув дверь.

Понимая, что спорить с пьяной толпой бесполезно и даже опасно, я вернулась к себе. В ту ночь я так и не уснула. Из кухни до трех часов ночи доносились крики, пьяные песни и грохот посуды. Мои стены буквально дрожали. Я лежала в темноте, глядя в потолок, и слезы бессилия катились по щекам. Неужели они победят? Неужели выживут меня отсюда, заставив продать комнату за бесценок, лишь бы прекратить этот кошмар?

Но кульминация нашего противостояния наступила через неделю, в пятницу.

Это был невероятно тяжелый день. На работе в ателье у нас был аврал — сдавали крупный заказ на пошив сценических костюмов. Я провела на ногах почти двенадцать часов, спина ныла, суставы пальцев крутило от усталости, а ступни гудели так, будто я прошла пешком сто километров. Мечта была одна — прийти домой, набрать в таз теплой воды с солью, погреть уставшие ноги, принять душ и рухнуть в постель.

Я пришла домой около девяти вечера. В коридоре стояла звенящая тишина. Слава богу, подумала я, хоть сегодня высплюсь.

Я зашла в свою комнату, переоделась в домашний халат, взяла свой любимый зеленый пластиковый таз, мыло, полотенце и направилась в ванную. Ванная комната у нас была просторная, но старенькая. Я включила воду, настроила приятную горячую струю и поставила таз в ванну, чтобы он наполнился.

В этот момент мне понадобилось вернуться в комнату за специальной солью для ног — я забыла её на тумбочке. Это заняло буквально полторы минуты.

Когда я вернулась в коридор, дверь ванной была распахнута настежь. Возле неё стоял Денис в своей неизменной курьерской куртке, из которой пахло дешевым табаком и уличной сыростью. В руках он держал мой зеленый таз, до половины наполненный водой.

Сзади него стояла Марина с маленьким Ванюшей на руках. Ребенок тихонько пищал.

— Денис, что ты делаешь? — спросила я, предчувствуя недоброе.

— Что делаю? Место освобождаю! — грубо рявкнул он. — Нам ребенка купать надо. У него режим! Маринка весь день с ним умается, сейчас уложить надо. А ты тут свои корыта расставила!

— Я зашла первая! — мой голос сорвался на крик от возмущения. — Я только отошла на минуту за солью! Мне нужно помыться после тяжелой смены, у меня ноги отнимаются!

— Да плевать мне на твои ноги! — заорал Денис. — Перебьешься! Молодым нужнее! Нам некогда ждать, пока ты тут свои старые кости отмачивать будешь!

И с этими словами он с размаху вышвырнул мой таз из ванной прямо на грязный линолеум коридора.

Вода с плеском разлилась по всему полу, мгновенно залив мои домашние тапочки. Мой кусок дорогого туалетного мыла с глухим стуком покатился по коридору и забился под колесо их грязной коляски. Пластиковый таз с грохотом ударился о противоположную стену и завалился набок.

— Вот так-то лучше, — ухмыльнулся Денис и с силой захлопнул дверь ванной прямо перед моим носом. Изнутри донесся щелчок замка и шум набиравшейся воды.

Я стояла посреди коридора. Мои ноги были мокрыми от грязной воды, смешанной с коридорной пылью. Из своей комнаты осторожно высунула нос Тамара. Она посмотрела на лужу, на валяющийся таз, на меня. На её лице отразился глубокий испуг.

— Ой, Лидочка… — прошептала она. — Ну зачем же так… Надо было уступить… Они же с ребеночком…

И она поспешно захлопнула свою дверь, заперев её на все замки.

В этот момент во мне что-то сломалось. Но это был не надлом слабости. Это был щелчок невидимого тумблера, который навсегда отключил во мне «удобную, терпимую Лидочку». Вся моя вежливость, всё мое коммунальное воспитание, заставлявшее меня годами уступать, молчать и входить в чужое положение, испарились в одну секунду.

Я посмотрела на закрытую дверь ванной. Из-за неё доносился довольный смех Марины и плеск воды. Они думали, что сломали меня. Думали, что после этого унижения я закроюсь в комнате, буду плакать, а потом побегу собирать чемоданы к сестре в Гатчину.

— Ну уж нет, дорогие мои, — тихо, но очень твердо сказала я самой себе. — Карнавал окончен.

Я спокойно пошла в свою комнату, взяла тряпку и ведро. Вернулась в коридор. Молча и тщательно вытерла разлитую воду. Подняла свой зеленый таз. Достала из-под колеса коляски мыло, обмыла его под краном на кухне. Мои движения были медленными, уверенными и абсолютно спокойными. В голове созрел четкий, детальный план.

В субботу утром я начала действовать.

Первым делом я зашла на кухню. Было раннее утро, соседи еще спали. Я подошла к кухонному шкафчику. Достала из кармана халата прочные мусорные пакеты. И начала методично складывать туда все свои вещи.

Я забрала всё до последней мелочи: свои кастрюли, сковородки, тарелки, чашки, вилки, ложки. Забрала баночки со специями, растительное масло, чай, сахар. Сняла с гвоздика свое кухонное полотенце. Моя полка в шкафу осталась абсолютно, стерильно пустой.

Но это было только начало.

В углу кухни стояла микроволновая печь. Пять лет назад её купила я на свою тринадцатую зарплату. Соседи пользовались ей постоянно — Марина грела в ней детское питание по десять раз на дню, Денис разогревал свои полуфабрикаты после работы. Я подошла, выдернула шнур из розетки, обняла микроволновку обеими руками и унесла её в свою комнату.

Следом отправился электрический чайник, который также принадлежал мне. Я забрала даже рулон бумажных полотенец и моющее средство для посуды, купленное на мои деньги.

Вернувшись на кухню, я подошла к обеденному столу. Этот деревянный стол на крепких ножках когда-то привез мой покойный отец. Соседи за ним ужинали, принимали гостей, Денис бросал на него свои грязные сумки.

Я зашла в комнату, взяла инструменты, которые остались у меня от мужа, и за пятнадцать минут аккуратно открутила ножки стола. Столешницу и ножки я перенесла к себе в комнату.

В коридоре я проделала то же самое. В нашей прихожей висело большое, красивое зеркало в резной раме — мое наследство от бабушки. Я аккуратно сняла его со стены и унесла к себе. Прихожая сразу стала выглядеть темной, куцей и неуютной.

Около десяти утра из своей комнаты выползла сонная Марина. Она по привычке направилась на кухню, держа в руках бутылочку с детской смесью, которую нужно было разогреть в микроволновке.

Через минуту из кухни раздался её удивленный, а затем возмущенный вскрик. В коридор выскочил Денис в одних шортах.

— Лида! — заорал он, барабаня в мою дверь. — Ты чё тут устроила? Где микроволновка? Где стол кухонный? Нам ребенка кормить не на чем!

Я спокойно открыла дверь. Я стояла на пороге в своем рабочем зеленом фартуке, руки скрещены на груди. На моем лице не было ни тени страха или волнения.

— Микроволновка и стол — это моя личная собственность, — спокойно и внятно произнесла я. — Я приняла решение перенести их в свою комнату. Пользоваться ими на общей площади я больше никому не разрешаю.

— Да ты сдурела, старая! — взвизгнула подбежавшая Марина, её лицо перекосилось от злости. — Как я Ванюше смесь греть буду? Мне на плите кастрюлю греть по полчаса? Ты издеваешься над ребенком?

— Твой ребенок — это твоя зона ответственности, Марина, — ответила я ледяным тоном. — Купите свою микроволновку. И свой стол. Благо, магазинов сейчас полно. А ко мне больше не обращайтесь.

— Да я тебе… да мы тебе жизнь тут устроим! — замахнулся Денис, багровея от ярости. — Ты у нас взвоешь!

— Попробуй, — так же спокойно сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Только учти: на дверях моей комнаты теперь установлен замок. А в самой комнате работает видеорегистратор, который фиксирует всё, что происходит у моей двери. Любая попытка испортить мое имущество или применить силу закончится заявлением в полицию и судом. Я швея, у меня пальцы чувствительные, если ты меня хоть пальцем тронешь — я сниму побои и ты сядешь за нанесение телесных повреждений средней тяжести. Тебе, как курьеру, судимость очень «поможет» в карьере.

Денис замер. Его поднятая рука медленно опустилась. Он явно не ожидал от тихой, вечно молчавшей Лидии Васильевны такого юридически подкованного и холодного отпора. Он привык брать нахрапом, криком и физическим превосходством. А тут перед ним стояла стена.

Но это был только первый этап моей новой жизни.

Я полностью реорганизовала свой быт. В своей просторной комнате, площадью двадцать два квадратных метра, я сделала перестановку. В угол отлично встал мой обеденный стол. На него я водрузила микроволновку и новенькую одноконфорочную индукционную плитку, которую купила в тот же день в магазине бытовой техники за пару тысяч рублей. Плитка работала бесшумно, моментально кипятила воду и не требовала моего присутствия на общей кухне.

Для продуктов я выделила отдельную тумбочку. Кастрюли и сковородки теперь хранились у меня под рукой. На общей кухне я появлялась только для того, чтобы набрать воды в чайник или вымыть свою единственную тарелку после еды.

Вторым шагом стала отмена моей «благотворительности» по уборке.

Раньше в нашей квартире существовало негласное правило: дежурили по очереди, но Марина и Денис свою очередь постоянно «забывали». В итоге общие зоны — кухню, ванную, туалет и коридор — в основном мыла я, потому что не могла жить в грязи. Тамара изредка подметала коридор.

Я объявила Тамаре и соседям:

— С сегодняшнего дня я убираю только свою комнату. Общие зоны я буду мыть ровно одну треть от общей площади — только ту часть, которая прилегает к моей двери. Всё остальное меня не касается. Можете зарастать грязью, сколько вам угодно.

Тамара испуганно всплеснула руками:

— Лидочка, как же так? Мы же погрязнем в пыли! Марина вообще не убирается, у неё ребенок!

— Вот пусть Марина со своим мужем и убираются, Тамара, — отрезала я. — Они здесь живут втроем, мусора от них больше всего. А я им в прислуги не нанималась.

И действительно, уже через неделю общие зоны начали приходить в упадок. На кухне возле раковины выросла гора немытой посуды Марины, на полу в коридоре скопились хлопья пыли и засохшая грязь от колес коляски. Денис ворчал, Марина кричала, но делать им было нечего — пришлось самим брать в руки швабру.

Третьим, самым важным шагом, стало установление жесткого режима пользования ванной комнатой.

Я подняла наши официальные коммунальные документы и правила пользования жилыми помещениями. Распечатала график пользования ванной комнатой, составленный строго по закону: пропорционально количеству проживающих и занимаемой площади. Согласно графику, за мной закреплялось утреннее время с 7:30 до 8:00 и вечернее с 20:30 до 21:00.

Я повесила этот график на дверь ванной комнаты, предварительно заверив его своей подписью.

В первый же вечер, ровно в 20:30, я подошла к ванной. Изнутри доносился шум воды — Марина снова решила устроить там грандиозную стирку детских вещей.

Я постучала в дверь.

— Марина, твое время вышло. Сейчас 20:30, мое законное время пользования ванной. Освободи помещение.

— Да щас, разбежалась! — донеслось из-за двери. — У меня тут таз пеленок замочен! Жди, пока закончу!

Я не стала спорить. Я просто вернулась в комнату, взяла свои новые беспроводные наушники с активным шумоподавлением, которые подарила мне сестра на день рождения, надела их, включила приятную классическую музыку и села за швейную машинку. Мне было абсолютно всё равно, сколько она там просидит. Но ровно через тридцать минут, когда на часах было 21:00, я снова подошла к ванной.

Марина как раз выходила, победоносно глядя на меня.

— Ну что, выкусила? — ехидно спросила она. — Помылась?

— Нет, Марина, — спокойно ответила я. — Но теперь моя очередь. И согласно графику, следующее твое время — только завтра утром. А сейчас я закрываю ванную изнутри и буду заниматься своими делами столько, сколько мне положено по закону. И если ты или твой муж попытаетесь выломать дверь или шуметь под ней — я вызову полицию. Телефон у меня с собой, автодозвон на дежурную часть настроен.

Я зашла, заперлась на прочную задвижку, которую Денис так и не решился снять, и спокойно, не торопясь, приняла горячий душ. Я смыла с себя всю усталость прошедшего дня. Шум воды заглушал редкие, робкие стуки Марины, которая, видимо, забыла в ванной какую-то детскую присыпку. Мне было плевать.

Через две недели такой жизни соседи начали сдавать позиции.

Без моей бесплатной уборки квартира быстро превращалась в свинарник, и Марине, привыкшей к чистоте, которую обеспечивала я, пришлось самой драить унитаз и плиту. Денис, уставший после работы, теперь был вынужден выслушивать не мои жалобы, а постоянные истерики своей жены, которой стало неимоверно тяжело справляться с бытом без микроволновки, без удобного кухонного стола и без покладистой соседки, на которую можно было свалить все коммунальные проблемы.

Их расчет на то, что они выживут меня бытовым шумом и хамством, полностью провалился. Мои наушники с шумоподавлением надежно защищали меня от их ночных стирок и криков. Я засыпала под звуки морского прибоя, а они платили за ночное электричество, которое теперь не окупалось их утренней усталостью.

Однажды вечером, когда я пила чай у себя в комнате, в дверь негромко постучали. На пороге стояла Марина. Без своего привычного вызывающего макияжа, бледная, с темными кругами под глазами от недосыпа.

— Лидия Васильевна… — тихо, почти шепотом начала она, переминаясь с ноги на ногу. — Можно с вами поговорить?

— Говори, Марина, — ответила я, не приглашая её войти в комнату.

— Вы… вы не могли бы вернуть микроволновку на кухню? И стол… Мы готовы платить вам за пользование микроволновкой. Ну, там, за свет докидывать рублей триста в месяц. И стол… Денису неудобно на коленях есть, а купить новый нам сейчас вообще не по карману, все деньги на смесь уходят, она подорожала сильно.

Я посмотрела на неё. В её глазах больше не было того торжествующего блеска, с которым она переставляла мою кастрюлю на холодный подоконник. Там была обычная человеческая усталость и растерянность перед трудностями, которые они сами же себе и создали.

— Микроволновка и стол останутся в моей комнате, Марина, — спокойно сказала я. — Мне так удобнее. Но я готова пойти вам на встречу в другом вопросе.

— В каком? — с надеждой спросила она.

— Мы вернемся к нормальному, человеческому сосуществованию. Вы убираете коляску из прохода так, чтобы я могла проходить свободно, не пачкая одежду. Вы стираете строго до десяти вечера, чтобы я могла спать. Вы больше никогда не трогаете мои вещи на кухне и соблюдаете график пользования ванной. И твой муж больше никогда не смеет повышать на меня голос или выбрасывать мои вещи. Если эти условия будут выполняться беспрекословно в течение месяца — я подумаю о том, чтобы разрешить вам пользоваться моим столом на кухне. Но микроволновку вы купите свою.

Марина быстро закивала головой, сглатывая слезы:

— Хорошо, Лидия Васильевна. Хорошо. Я Денису всё скажу. Он согласен, честное слово. Мы будем тихо. Только… не сердитесь на нас. Тяжело просто очень с малым…

— Мне тоже тяжело работать в ателье по двенадцать часов, Марина, — ответила я. — Но я при этом остаюсь человеком.

Я закрыла дверь.

Конечно, идеальными соседями они не стали. Денис всё так же иногда ворчал себе под нос, а Марина периодически забывала помыть за собой плиту. Но открытого хамства, захвата территории и попыток выжить меня из моей комнаты больше не было.

Они поняли главное: тихая, удобная швея Лида умеет за себя постоять. И её границы лучше не нарушать, потому что отвечать она будет не слезами, а холодным, расчетливым и очень эффективным действием.

Я посмотрела на свой зеленый пластиковый таз, который теперь стоял на почетном месте в моей комнате, чистый и сухой. Иногда нужно пройти через унижение, чтобы наконец-то научиться ценить себя и защищать свое право на спокойную жизнь.

А как вы считаете, героиня поступила жестко или наконец-то справедливо?