— Лара, ты скотч видела? — Олег ворвался в комнату, заваленную коробками. — Я точно помню, что клал его на подоконник. Куда он делся в этом хаосе?

— На кухне он, под газетами, — отозвалась я, укладывая последние свитера в чемодан. — Господи, Олег, я до сих пор не верю. Семь дней. Всего через семь дней мы будем в Питере. Своя квартира, нормальная работа. Никаких «зайдите на чай» в восемь утра.

— Ты про маму? — муж замер в дверях. — Перестань, она смирилась. Вчера даже спрашивала, какой тебе сервиз в дорогу отдать. Сказала, мол, раз уезжаете, так хоть память будет.

— Смирилась? — я горько усмехнулась. — Олег, твоя мама год пила валидол каждый раз, когда мы заговаривали о переезде. Она мастер манипуляций. Это затишье перед бурей, помяни мое слово.

— Ларис, ну ты вечно ищешь подвох, — Олег подошел и приобнял меня за плечи. — Она просто старый одинокий человек. Ей страшно остаться одной, пойми ты. Но она понимает, что мне там предложили должность начальника отдела. Это же перспективы!

— Да я всё понимаю, — я вздохнула, прижимаясь к его кофте. — Просто у меня предчувствие плохое. Знаешь, как перед грозой. Воздух тяжелый.

— Это просто пыль от коробок, — засмеялся он. — Давай, допаковывайся, а я за пиццей сбегаю. Отметим последнюю неделю в этом городе.

Но отметить не получилось. Стоило Олегу обуться, как в коридоре загремел телефон. Звонила Галина Ивановна. Я видела, как изменилось лицо мужа за те три минуты, что он слушал трубку.

— Что случилось? — я вышла в прихожую. — Опять давление?

— Она упала, — Олег лихорадочно искал ключи от машины. — Говорит, ноги не чувствует. Упала прямо на кухне, ползла до телефона. Лара, она плачет!

— Как упала? Она же утром бодрячком была, — я похолодела. — Ты уверен, что это не очередной спектакль?

— Лариса! — Олег рявкнул так, что я вздрогнула. — Человек парализован, возможно! Какие спектакли? Она кричит от боли!

— Ладно, поехали, — я накинула куртку. — Вызывай скорую прямо по дороге.

Когда мы ворвались в квартиру свекрови, картина была эпичная. Галина Ивановна лежала на кафеле в кухне, раскинув руки. Рядом валялась разбитая чашка. Лицо бледное, глаза закрыты.

— Мама! Мамочка, ты слышишь? — Олег рухнул перед ней на колени. — Где болит?

— Спина… — прошелестела она, едва приоткрыв веки. — Ноги… Я их не чувствую, сынок. Совсем. Как чужие… Ой, господи, за что мне это…

Приехавшая скорая осмотрела ее быстро. Врач, усталый мужчина, потыкал иголкой в ступни свекрови.

— Чувствуете?

— Нет… — прошептала Галина Ивановна. — Совсем ничего.

— В больницу поедем? — спросил врач, глядя на Олега.

— Конечно! — выкрикнул муж. — Что вы спрашиваете?

— Она отказывается, — врач кивнул в сторону свекрови. — Говорит, дома хочет умереть. Давление в норме, рефлексы… странные. Нужен МРТ, полное обследование. Но силой мы не тащим.

— Мама, надо ехать! — Олег схватил её за руку.

— Нет… — Галина Ивановна пустила слезу, которая медленно покатилась по виску. — Не хочу по больницам. Бросьте меня здесь. Езжайте в свой Питер… Судьба такая у меня. Обузой быть не хочу.

— О чем ты говоришь! — Олег вскочил и заметался по кухне. — Какой Питер? Лариса, звони, отменяй перевозку мебели. Билеты… билеты надо сдать.

— Олег, подожди, — я отвела его в сторону. — Давай сначала дождемся нормального диагноза. Врач же сказал, рефлексы странные.

— Что ты несешь? — он оттолкнул мою руку. — Ты видишь, мать лежит! Она ногами пошевелить не может! Ты предлагаешь мне её бросить и укатить на вокзал? Ты в своем уме?

— Я не предлагаю бросать, — я старалась говорить тихо. — Я предлагаю обследовать её. Если это серьезно, мы найдем сиделку, перевезем её позже к себе…

— Какую сиделку? — подала голос из угла свекровь. — Родная мать при смерти, а они — сиделку… Идите, дети. Идите. Я уж как-нибудь… подползу к миске с водой.

Олег посмотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало страшно. Весь следующий день прошел в кошмаре. Муж сдал билеты, потеряв половину стоимости. Переезд, к которому мы готовились год, рассыпался как карточный домик.

— Лара, надо убрать коробки, — сказал он вечером, когда мы вернулись в свою пустую квартиру за вещами первой необходимости. — Мы переезжаем к маме. Ей нужен круглосуточный уход.

— К маме? В однушку? — я присела на чемодан. — Олег, а как же работа? Тебя ждут в понедельник.

— Я позвонил. Сказал, что семейные обстоятельства. Попросил отсрочку на месяц. Или буду искать что-то здесь.

— Здесь? На ту же зарплату в тридцать тысяч? Ты с ума сошел?

— А что ты предлагаешь? Мать под себя ходить скоро начнет, а я в Питере буду Эрмитаж посещать? Ты вообще человек или робот?

Я промолчала. Спорить было бесполезно. Три дня я честно пыталась быть хорошей невесткой. Мы перевезли матрас, я уволилась со своей работы, потому что Олег физически не успевал и работать, и сидеть с ней. Я мыла Галину Ивановну, кормила её с ложечки, выслушивала бесконечные стоны.

— Ларочка, деточка, — шептала она, когда я подносила ей суп. — Тяжело тебе со мной. Но ничего, бог воздаст. Ты главное Олега не бросай. Он у меня такой ранимый.

— Я не брошу, Галина Ивановна. Вы ешьте, — отвечала я, стараясь не смотреть на её «парализованные» ноги, которые под одеялом лежали как-то слишком уж удобно.

На четвертый день я пошла в аптеку за новыми пеленками и мазями от пролежней. В очереди я встретила свою подругу Марину. Мы присели на лавочку в сквере.

— Слушай, Лара, — Марина смотрела на меня с сочувствием. — Ты выглядишь как тень. Сколько это будет продолжаться?

— Не знаю, Марин. Врачи разводят руками. Говорят, психосоматика. Или редкая форма защемления. Она не встает. Олег вообще почернел от горя.

— А ты не думала, что она… ну, хитрит? — Марина прищурилась. — Помнишь, как она на вашу свадьбу «сердце схватила», когда вы решили в отпуск одни поехать?

— Марин, тогда был приступ, — я покачала горой. — А тут ноги. Она лежит пластом четыре дня. Кто сможет так симулировать? Это же с ума сойти можно от скуки.

— Ну-ну, — Марина хмыкнула. — В общем, держись. Если что, заходи на коньяк, а то ты совсем со своей свекровью свихнешься.

Я зашла в аптеку, купила всё по списку. И тут поняла, что забыла телефон в квартире свекрови. А там — все контакты по поводу сдачи нашей квартиры в аренду. Нам же теперь деньги нужны были кровь из носу.

Я вернулась быстро. Поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо, только из кухни доносилась какая-то бодрая музыка. Радио?

Я замерла в прихожей. В нос ударил густой, аппетитный запах жареного лука и мяса. Котлеты? Олег на работе, я только что ушла. Кто жарит котлеты?

Я на цыпочках прошла к кухне. Дверь была приоткрыта. То, что я увидела, заставило меня вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть.

Галина Ивановна, «парализованная» и «умирающая», в ярко-красном халате бодро пританцовывала у плиты под «Ретро FM». Она ловко переворачивала котлеты на сковородке, напевая какой-то мотивчик. Её ноги, которые ещё утром висели плетьми, когда мы с Олегом перекладывали её на чистую простыню, сейчас вполне уверенно пружинили в такт музыке.

Она наклонилась к духовке, достала противень с пирожками, выпрямилась и… увидела меня.

Секунд пять мы смотрели друг другу в глаза. Котлета на вилке Галины Ивановны медленно сползла обратно в жир.

— Приятного аппетита, — выдавила я из себя. — А я пеленки купила. От пролежней.

Свекровь не растерялась. Она не бросилась на пол, не схватилась за сердце. Она медленно положила вилку на стол и уперла руки в бока.

— Ну и что смотришь? — голос её был звонким и полным сил. — Да, встала. Имею право в своем доме!

— Вы обманули собственного сына! — закричала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Он билеты сдал! Он карьеру рушит! Он ночами не спит, плачет в коридоре! Как вы могли?

— А как он мог? — она шагнула ко мне, и я невольно отступила. — Бросить мать одну? Уехать в этот чертов Питер? Я его растила, ночи не спала, кусок последний отдавала! А он бабу нашел и — поминай как звали?

— Ему тридцать один год! — я сорвалась на визг. — У него своя жизнь!

— Своя жизнь будет, когда я на кладбище буду лежать! — отрезала Галина Ивановна. — А пока я жива, он будет рядом. И нечего мне тут морали читать. Ты тут никто. Приживалка.

— Я приживалка? — я рассмеялась сквозь слезы. — Я вам утки выносила эти три дня! Я вас мыла!

— Сама дура, раз поверила, — свекровь цинично усмехнулась. — Ишь, заботливая нашлась. Думала, я не вижу, как ты на мои метры заришься? Сдать свою конуру захотела, а на мои денежки в Питерах гулять?

— Вы сумасшедшая, — прошептала я. — Я сейчас позвоню Олегу.

— Звони! — она сделала шаг ко мне и выхватила телефон из моих рук. — Звони, милочка. Только что ты ему скажешь? Что я встала? Так я сейчас лягу и скажу, что ты меня избила. Или толкнула. Кому он поверит? Матери-инвалиду или тебе, которая спит и видит, как нас разлучить?

— Он увидит котлеты! — я ткнула пальцем в плиту.

— Котлеты я соседке нажарила, — мгновенно сочинила она. — Попросила её, она пришла и сделала. А я всё так же лежу. Вон, посмотри, как я сейчас падать буду.

Она картинно закатила глаза и начала оседать на пол.

— Хватит! — я схватила свою сумку. — Хватит этого цирка. Я ухожу.

— И иди! — крикнула она мне в спину. — Вали к своей мамаше! А Олег останется со мной. Я уж позабочусь, чтобы он узнал, какая ты тварь. Бросила больную мать на произвол судьбы!

Я вылетела из квартиры как ошпаренная. Руки дрожали так, что я не могла попасть ключом в замок нашей квартиры. В голове стучало: «Как рассказать Олегу? Как заставить его поверить?»

Вечером он пришел домой. По лицу было видно — заходил к матери. Он сел на кухне, не снимая куртки.

— Мама сказала, ты приходила, — тихо произнес он.

— Олег, слушай меня внимательно, — я села напротив. — Она танцевала. Она жарила котлеты. Она меня выгнала, Олег! Она притворяется!

Олег медленно поднял на меня глаза. В них была такая нечеловеческая усталость и… разочарование.

— Зачем ты так, Лара? — его голос дрожал. — Она плакала. Сказала, что ты ворвалась, кричала на неё, требовала, чтобы она «перестала ломать комедию и сдохла поскорее». Она так переволновалась, что у нее сахар подскочил.

— Что?! — я вскочила. — Олег, ты веришь ей, а не мне? Мы прожили пять лет! Я когда-нибудь тебе врала?

— Люди меняются, когда дело касается комфорта, — он горько усмехнулся. — Я понимаю, тебе очень хотелось в Питер. Мне тоже хотелось. Но это мать, Лариса. Она не может ходить. Я сам видел, как она пыталась встать в туалет и упала. Прямо при мне!

— Она это специально сделала! — закричала я. — Это каскадерский трюк! Олег, пойдем сейчас туда, без предупреждения! Просто зайдем!

— Я только что оттуда, — отрезал он. — Она лежит. Вся в слезах. Сказала, что больше не хочет тебя видеть в своем доме. И знаешь что… Я её понимаю. Твоя ненависть к ней перешла все границы.

— Ты серьезно? — я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Навсегда. — Ты выбираешь этот спектакль?

— Я выбираю совесть, — Олег встал. — Собирай вещи, Лара. Поживи у родителей. Нам обоим нужно остыть. Я не могу сейчас разрываться между парализованной матерью и женой, которая её ненавидит.

— Если я сейчас уйду, я не вернусь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты понимаешь, что она сломала нам жизнь? Что через месяц твой оффер в Питере сгорит? Что ты останешься здесь, в этой дыре, до конца её дней?

— Зато я буду человеком, — холодно ответил он.

Я собирала вещи два часа. Складывала в те самые коробки, на которых мы так радостно писали «Питер. Кухня», «Питер. Спальня». Олег сидел в большой комнате и курил в окно, чего никогда раньше не делал.

Когда я выходила с чемоданом, он даже не обернулся.

Я уехала к маме в соседний район. Первую неделю я просто лежала и смотрела в потолок. Потом начались звонки от общих знакомых. «Лара, как ты могла оставить Олега в такой момент?», «Говорят, Галина Ивановна совсем плоха, а ты даже не звонишь».

Я заблокировала всех. Всех, кроме Олега. В глубине души я ждала, что он увидит. Что она где-то проколется.

Прошло десять дней. В ту субботу я сидела на кухне у мамы, мы пили чай. Вдруг — звонок в дверь. На пороге Олег. Вид ужасный: небритый, глаза красные.

— Лара… прости меня, — он просто сполз по стенке в прихожей.

— Что случилось? Танцы закончились? — я постаралась, чтобы голос звучал твердо, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Я… я забыл ключи, — начал он, глотая слова. — Вернулся с работы пораньше, хотел сюрприз сделать, пирожных купил… Окно в кухне было открыто, первый этаж почти. Я подошел, хотел постучать… А она там с соседкой, тетей Валей. Пьют наливку. Мама… она… она рассказывала, как ловко тебя «выжила».

Я молчала. Победа была горькой, как полынь.

— Она смеялась, Лара, — Олег закрыл лицо руками. — Рассказывала, как тренировалась падать, чтобы не больно было. Как ноги щипала, чтобы не дергались, когда врач иголкой тыкал. Сказала: «Сын у меня один, я его никакой девке не отдам, пусть хоть всю жизнь мне горшки носит, зато при мне».

— И что ты сделал? — тихо спросила я.

— Зашел. Спокойно так зашел. Она как увидела меня — сразу на стул рухнула, «ой, ноги, ой, сердце». А я ей телефон включил, на который последние две минуты её рассказа записал через окно. Видео.

— И?

— И всё. Она начала кричать, что я неблагодарный, что она жизнь на меня положила. Выгнала меня. Сказала, что я ей больше не сын, раз шпионю за матерью.

Олег поднял на меня глаза, полные слез.

— Билеты сгорели, Лара. Работу ту я потерял. У нас ничего не осталось, кроме этих коробок.

— У нас есть мы, — сказала я, сама удивляясь своему спокойствию. — И у нас есть неделя, чтобы найти новые билеты и новую работу. Пусть не ту, пусть другую. Но подальше отсюда.

Мы уехали через месяц. Галина Ивановна пыталась «умирать» еще трижды — рассылала смс, вызывала скорую к нашему отъезду, даже якобы «глотала таблетки», которые на поверку оказались аскорбинкой. Олег не поехал. Он отправил ей адрес хорошего платного пансионата и сказал, что будет переводить деньги на продукты, но больше не придет.

Сейчас мы в Питере. Когда я жарю котлеты, я иногда вспоминаю тот ярко-красный халат и её безумный танец. И знаете… я больше не злюсь. Мне её жаль. Она хотела удержать сына, а в итоге осталась в абсолютной пустоте, которую сама же и создала. А Олег… Олег теперь всегда стучит, прежде чем войти в комнату. Даже в нашу спальню. Наверное, это лечится временем. Но главное — мы уехали.