— Ты опять за своё, Катя? — Нина Ивановна прищурилась, глядя, как я отодвигаю от себя вазочку с десертом. — Ну сколько можно эту комедию ломать? Орехи ей, видите ли, нельзя. В наше время ели всё подряд, и никто не задыхался. Это сейчас модно стало — придумывать себе болячки, чтобы муж вокруг тебя с опахалом бегал.

Я вздохнула, стараясь не выходить из себя. Мы сидели на кухне у свекрови уже четвёртый час, и этот разговор ходил по кругу, как заезженная пластинка. За четыре года моего брака с Артёмом ничего не изменилось. Нина Ивановна искренне считала, что моя смертельная аллергия на арахис — это тщательно спланированный акт привлечения внимания.

— Нина Ивановна, это не мода, — тихо ответила я, поправляя салфетку. — У меня есть медицинская карта, там всё написано. Анафилактический шок — это не то, что хочется имитировать. В детстве я чуть не умерла из-за одной конфеты. Мама едва успела довезти меня до больницы.

— Ой, мама твоя — такая же фантазёрка! — махнула рукой свекровь. — Я помню, как она охала, когда ты в первый раз к нам пришла. «Ой, Катеньке нельзя то, Катеньке нельзя сё». А я видела, как ты на дне рождения у Ленки кусок торта уплетала. И ничего, живая!

— В том торте не было орехов, — я чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — Мы специально уточняли состав у кондитера.

— Да-да, уточняли они. Просто тебе нравится, когда Артём над каждой твоей тарелкой трясётся. «Катенька, тебе можно это? Катенька, ты уверена?» Тьфу, смотреть противно. Настоящая женщина должна быть опорой мужу, а не вечной пациенткой реанимации в своих фантазиях.

В этот момент на кухню зашёл Артём. Он сразу почувствовал напряжение в воздухе и положил руку мне на плечо.

— Мам, ну опять ты за старое? Мы же договорились: тема здоровья Кати не обсуждается. Это опасно, и точка.

— Ой, защитник пришёл! — Нина Ивановна всплеснула руками. — Да я же о ней забочусь. Хочу, чтобы девочка полноценно питалась. А то бледная вся, как поганка. Всё из-за ваших диет дурацких. Ладно, идите в комнату, я сейчас горячее подавать буду. Сделала своё фирменное мясо в сливочном соусе. Уж мясо-то тебе можно, Катенька? Или на него тоже «смертельная аллергия»?

— Мясо можно, — ответила я, поднимаясь из-за стола. — Главное, чтобы без сюрпризов.

— Какие у меня могут быть сюрпризы? — оскорбилась она. — Я честная женщина. Иди, иди. Артём, помоги мне тарелки расставить.

Я вышла в гостиную и присела на диван. Сердце почему-то бешено колотилось. Наверное, просто переволновалась. Через десять минут нас позвали к столу. Пахло действительно вкусно. Густой сливочный соус обволакивал кусочки телятины, а сверху всё было посыпано какой-то золотистой крошкой.

— А это что сверху? — спросила я, застыв с вилкой в руке.

— Сухарики панировочные, обжаренные, — не моргнув глазом, ответила Нина Ивановна. — Для хруста. Ешь, не бойся, я их сама в духовке подсушила.

Я отрезала кусочек, обмакнула в соус и съела. Вкус был странным — какой-то слишком насыщенный, маслянистый. Но я списала это на сливки. Сделала ещё два глотка воды.

— Ну как? — свекровь буквально впилась в меня глазами. — Вкусно?

— Вкусно, — кивнула я, но тут же почувствовала, как в горле начинает странно саднить. Словно там застрял комок колючей проволоки.

— Что-то не так? — Артём встревоженно посмотрел на меня. — Кать, ты чего покраснела?

Я попыталась ответить, но голос стал хриплым. Внутри всё начало стремительно отекать. Я знала это чувство. Оно приходило быстро и беспощадно.

— Горло… — просипела я, хватаясь за шею. — Артём, там… там орехи.

— Какие орехи?! — вскрикнул муж, вскакивая. — Мама, что ты добавила в соус?!

— Ничего я не добавляла! — Нина Ивановна продолжала спокойно жевать, хотя рука её слегка дрогнула. — Это у неё психосоматика. Придумала себе, вот и задыхается. Попей водички, Катя, всё пройдёт. Это ты сама себя накрутила.

Я уже не могла дышать. Каждое движение грудной клетки давалось с невероятным трудом. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я видела, как Артём лихорадочно роется в моей сумочке в поисках автоинъектора с адреналином, который я всегда носила с собой.

— Где он?! Катя, где эпинефрин?! — кричал он.

Я только ткнула пальцем в сторону коридора. Я оставила сумочку на тумбочке у входа. Артём бросился туда, сбивая по пути стул.

— Хватит устраивать цирк! — голос Нины Ивановны доносился как будто из-под воды. — Артём, не смей ей потакать! Ты посмотри на неё, она просто хочет, чтобы ты перед ней на коленях ползал. Катя, прекрати сейчас же! Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как… Катя?!

Я сползла со стула на пол. Воздух не проходил. Совсем. Я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но лёгкие оставались пустыми. В голове пульсировала одна мысль: «Это конец. Она всё-таки это сделала».

Артём ворвался обратно, вонзил шприц-тюбик мне в бедро. Через несколько секунд стало чуть легче, но отёк был слишком сильным. Он подхватил меня на руки.

— Мама, звони в скорую! Быстро! — орал он так, что у него на шее вздулись вены.

— Да зачем в скорую… — начала было она, но увидев моё синее лицо, всё же потянулась к телефону. — Алло? Тут девушке плохо… Да, аллергия… Наверное. Приезжайте скорее.

Следующие часы превратились в калейдоскоп боли и страха. Носилки, вой сирены, яркий свет в приёмном покое, маска на лице. Я слышала обрывки фраз врачей: «Анафилактический шок, давление падает, готовьте реанимацию».

Я пришла в себя только на следующее утро. В палате было тихо. Рядом на стуле сидел Артём. Он выглядел ужасно: осунувшееся лицо, красные глаза, несвежая рубашка.

— Катя… — он схватил мою руку, как только я открыла глаза. — Слава богу. Врачи сказали, ещё пять минут — и было бы поздно.

— Как… как она? — прошептала я. Горло всё ещё болело.

Артём помрачнел. Его взгляд стал жёстким, таким я его никогда не видела.

— Она дома. Сказала, что это «трагическая случайность» и она просто перепутала банки со специями. Но я ей не верю, Кать. Я поехал домой за вещами для тебя и зашёл к ней… Кое-что проверить.

— Что? — я попыталась приподняться на подушках.

— Я заглянул в мусорное ведро на кухне, пока она была в душе, — голос Артёма дрожал от ярости. — Там лежала пустая упаковка от арахисовой пасты и пустой пакетик из-под молотого жареного арахиса. Свежий. И чек из магазина за вчерашнее число. Она специально это купила.

Я закрыла глаза. Моё сердце пропустило удар. Она не просто «ошиблась». Она пошла в магазин, выбрала самый сильный аллерген и методично подмешала его в еду.

— Но это ещё не всё, — продолжил Артём. — Ты помнишь, я поставил в гостиной ту камеру, «няню для кота»? Ну, чтобы следить, не дерёт ли Барсик диван, пока нас нет.

Я кивнула. Мы установили её пару месяцев назад, маленькую, незаметную коробочку на книжной полке.

— Угол обзора захватывает часть кухни, — Артём вытащил смартфон. — Я посмотрел запись, пока она накрывала на стол. Хочешь увидеть?

— Я не знаю… — мне стало страшно.

— Посмотри. Ты должна знать, с кем мы имеем дело.

На видео было чётко видно: Нина Ивановна стоит у плиты. Она достаёт из шкафчика пакетик, оглядывается на дверь, а затем с какой-то пугающей решимостью высыпает содержимое в соусник. Она тщательно перемешивает его, пробует на вкус, улыбается и что-то шепчет себе под нос.

— Знаешь, что она шептала? — Артём сжал кулаки. — Я увеличил звук на компьютере. Она сказала: «Сейчас мы увидим, какая ты актриса, дорогая моя».

— Господи… — у меня потекли слёзы. — Она хотела меня убить?

— Она хотела доказать свою правоту, — горько ответил муж. — Но это одно и то же. Катя, я не могу это так оставить. Она перешла черту. Я уже вызвал полицию. Они приедут в больницу взять у тебя показания.

Через неделю я была дома. Нина Ивановна пыталась звонить сотни раз. Когда я не брала трубку, она начала писать сообщения. Сначала это были извинения в духе «я не думала, что всё так серьёзно», но потом тон сменился.

«Ты хочешь разрушить семью? Своего мужа без матери оставить? Я просто хотела проверить! Если бы ты была честной, ты бы сразу почувствовала запах и не ела!» — гласило одно из последних сообщений.

Артём был непреклонен. Он сам отнёс запись с камеры в полицию. Процесс был долгим и болезненным. Следователь долго допрашивал Нину Ивановну, и та в конце концов сорвалась.

— Да, я подсыпала! — кричала она в кабинете, как нам потом рассказал адвокат. — Потому что она лгунья! Она манипулирует моим сыном! Я хотела спасти его от этой пиявки! Кто же знал, что у неё действительно горло распухнет? Я думала, она просто начнёт кашлять и признается!

На суде она выглядела жалко. Хваталась за сердце, плакала, обвиняла меня в колдовстве и в том, что я «настроила сына против родной матери».

Суд признал её виновной в умышленном причинении вреда здоровью средней тяжести. Учитывая возраст и отсутствие судимостей, она получила три года условно. Но главным для нас было другое — судебный запрет на приближение к нашей семье.

Прошёл месяц. Мы с Артёмом сидели на той же кухне, но уже в нашей квартире. Мы сменили замки и номер телефона Артёма.

— Ты не жалеешь? — спросила я, глядя, как он разливает чай.

— О чём, Кать? О том, что защитил свою жену от преступника? — он сел напротив и взял меня за руку. — Она моя мать, и это больно. Но то, что она сделала… Это не любовь. Это безумие.

— Мне всё ещё кажется, что это страшный сон, — призналась я. — Знаешь, я до последнего думала, что она просто вредная. Ну, бывает такой характер. Бабушки на скамейках тоже во всё не верят. Но чтобы так…

— Самое страшное, что она до сих пор не поняла, что сделала не так, — вздохнул Артём. — Вчера звонила тётя Люда, её сестра. Говорит, мама на всех углах кричит, что это ты подкупила врачей и экспертов, чтобы её посадить.

— Пусть говорит, — я слабо улыбнулась. — Главное, что мы теперь в безопасности.

— Да. И теперь никаких семейных обедов у родственников без проверки состава блюд через лабораторию, — попытался пошутить он, но в глазах всё ещё стояла грусть.

Мы долго молчали. Я смотрела в окно и думала о том, как хрупка жизнь. И как странно, что человек, который должен был стать второй матерью, чуть не стал моим палачом просто из-за своего упрямства.

— Кать? — позвал Артём.

— Да?

— Я тебя очень люблю. И я никогда больше не позволю никому, даже «своим», подвергать тебя опасности.

Я прижалась к его плечу. Мы справимся. Справедливость восторжествовала, хотя цена оказалась слишком высокой. Но зато теперь я точно знала: мой муж — это человек, на которого можно положиться, даже если против тебя ополчится весь мир в лице его собственной матери.

Нина Ивановна осталась одна в своей пустой квартире со своей «правдой». А у нас впереди была целая жизнь. Жизнь, в которой больше не было места яду — ни в тарелке, ни в душе.