— Подписывай, Ирка, не тяни кота за хвост. Видишь, нотариус ждет, человек время тратит, — Олег нетерпеливо постучал пальцами по полированному столу, на котором лежала стопка бумаг.

— Олег, я не понимаю, — я посмотрела на брата, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Почему я должна отказываться от своей доли? Мама всегда говорила, что эта квартира — наша общая. Нас двое, и жилье пополам. Тем более, ты знаешь, что мне с моей ногой трудно будет…

— Ой, началась старая песня о главном! — брат картинно закатил глаза и фыркнул. — Нога у неё болит! А у меня долги горят, ты об этом подумала? Я бизнес открываю, мне оборотные средства нужны. Квартиру надо в залог под кредит пустить, а с твоей «долей» мне ни один банк ни копейки не даст.

— А если прогоришь? Где я жить буду? — мой голос дрожал. — Я же работаю на дому, заказы шью, мне много не надо, но крыша над головой…

— Да не прогорю я! — прикрикнул он, перебивая. — Что ты каркаешь под руку? Я всё просчитал. Это беспроигрышный вариант — поставка запчастей. А ты тут со своими копейками за вышивку… Ты хоть понимаешь, какие это масштабы? Подписывай, я тебе говорю. Я тебе потом, как раскручусь, отдельную однушку куплю в новостройке. Честное слово даю!

— А если нет? — я посмотрела на нотариуса, но та сидела с абсолютно каменным лицом, глядя в окно. Ей, казалось, было всё равно, что сейчас решается моя судьба.

— Ир, ну ты мне родной человек или кто? — Олег сменил гнев на милость и пересел ко мне поближе, заглядывая в глаза. — Ты мне не веришь? Я твой старший брат. Я о тебе всегда заботился, когда родители живы были. Помнишь, как я тебя в школу на закорках таскал, когда ты гипс носила? Неужели я тебя на улице оставлю?

— Но мама просила… — прошептала я, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

— Мамы больше нет! — отрезал он, и его голос снова стал холодным. — И папы нет. Теперь я глава семьи. И я решаю, как будет лучше. Твои тут, если по закону мерить, только пять метров жилой площади. Что ты на них сделаешь? В туалете жить будешь? А так — мы дело провернем, и у тебя будет нормальная квартира. Подписывай, не беси меня.

Я взяла ручку. Рука ходила ходуном. Я верила ему? Нет, где-то в глубине души я знала, что это ошибка. Но Олег всегда умел давить. Он был сильным, громким, уверенным, а я — «хромоножкой», как он иногда в шутку называл меня в детстве. Я поставила подпись.

— Вот и молодец, — Олег мгновенно выхватил бумагу. — Свободна. Вещи соберешь к субботе. Я уже договорился, квартиру надо освободить для оценки.

— К субботе? — я ахнула. — Куда же я пойду, Олег? Сегодня среда!

— К тетке Софье поезжай в деревню. Воздух свежий, ноге полезно будет. А то засиделась ты в городе, бледная вся, как поганка.

— В деревню? Но там же связи нет, как я буду заказы принимать? И там печное отопление, Олег! Я же не смогу дрова таскать!

— Софья поможет, не рассыпается. Всё, Ир, мне некогда. Дела ждут.

Я вышла из нотариальной конторы, едва переставляя ноги. В голове шумело. Как же так? Родительский дом, где каждый уголок был знаком, где на обоях в моей комнате до сих пор остались следы от моих детских наклеек… Теперь это не мой дом.

Я позвонила тете Софье с вокзала, когда уже купила билет в один конец. Голос у меня был такой, что тетка сразу всё поняла.

— Иришка? Ты что плачешь? Случилось чего? — затараторила она в трубку.

— Тетя Соня, Олег меня из дома выставил. Я всё подписала. Он говорит, ему для бизнеса надо…

— Ах он ирод! — закричала тетка так, что у меня ухо заложило. — Ах он кобелина драная! Родители в гробу перевернутся! Ирочка, милая, ты только не плачь. Приезжай ко мне. У меня хоть и не палаты каменные, но места хватит. Перезимуем как-нибудь.

— Тетя Соня, я же обуза… Нога эта еще… Как я вам помогать буду?

— Какая обуза, дуреха? Ты мне как дочка. Я тут одна в четырех стенах вою, хоть поговорить будет с кем. А про ногу не думай, у нас тут лекарь местный есть, дед Макар, он такие мази делает — на ноги мертвого поднимет. Собирайся давай, жду тебя завтра на станции.

Переезд был тяжелым. Олег даже машину не нанял, сказал, что «денег в обрез, каждая копейка на счету». Я тащила свои баулы с тканями и швейную машинку на электричке. В деревне меня встретила тетя Софья на стареньком велосипеде с тележкой.

— Ну, здорово, горемычная, — она крепко обняла меня, и я наконец-то разрыдалась в голос, уткнувшись в её пропахший дымом и молоком пуховый платок.

— Всё, всё, будет тебе, — приговаривала она. — Слезами горю не поможешь. Мы сейчас домой придем, чайку попьем с мятой, печку истопим. Увидишь, жизнь-то она не только в Москве этой вашей есть.

Первые месяцы в деревне были адом. Я привыкла к комфорту, к горячей воде из крана. А тут — колодец, ведра, туалет на улице. Но тетя Софья не давала мне киснуть.

— Так, Ирка, хватит в окно смотреть! — командовала она каждое утро. — Бери свои тряпочки, расставляй машинку. У соседки, Нюрки, дочка замуж выходит, платье ей нужно такое, чтоб все ахнули. Справишься?

— Попробую, тетя Соня. Только ниток хороших нет.

— Список пиши, я в район поеду в субботу, всё куплю. Ты главное шей.

Я начала шить. Сначала одно платье, потом шторы для местной школы, потом сарафаны для девчонок из ансамбля. Оказалось, что в деревне и окрестных селах мои руки — на вес золота. А потом мне пришла в голову идея. Я стала делать авторские сумки с вышивкой — той самой, которую Олег называл «копейками».

— Смотри, тетя Соня, я в интернете магазин открыла, — показывала я ей экран телефона через полгода. — На почту надо идти, три заказа в Питер, один в Екатеринбург.

— И сколько платят? — щурилась тетка.

— Пять тысяч за сумку, — улыбнулась я.

— Ох ты ж батюшки! За тряпочку с нитками? — она всплеснула руками. — Вот тебе и деревня! А ты боялась.

Прошел год. Мой бизнес пошел в гору. Я наняла двух местных женщин в помощницы, мы оборудовали мастерскую в пристройке. Нога, благодаря мазям деда Макара и постоянному движению, стала болеть меньше. Я даже перестала хромать так сильно, как раньше. О брате я старалась не думать, хотя новости долетали. Соседская дочка, которая в городе жила, рассказывала, что Олег «шикует»: купил дорогую машину, ходит по ресторанам.

— Ну-ну, — качала головой тетя Софья. — Высоко летит, больно падать будет. На чужом несчастье счастья не построишь, Ира. Запомни мои слова.

И она оказалась права. Прошло еще полгода. Был холодный ноябрь, первый снег уже припорошил землю. Мы с тетей Соней сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем, когда в ворота неистово забарабанили.

— Кто это в такую пору? — удивилась тетка, накидывая фуфайку. — Пойду гляну.

Через минуту она вернулась, и лицо её было белее снега.

— Иди, Ира. Там твой… заявился.

Я вышла на крыльцо. У калитки стоял человек, в котором я с трудом узнала своего холеного брата. Куртка грязная, без шапки, лицо осунувшееся, заросшее щетиной. От него пахло перегаром и дешевым табаком.

— Ирка… — прохрипел он, увидев меня. — Ирочка, пусти…

— Олег? Ты что здесь делаешь? Где твоя машина? Где квартира? — я стояла, не шевелясь.

— Нет ничего, Ир… Всё забрали. Приставы выселили неделю назад. Бизнес… подставили меня. Партнер кинул, товар на границе арестовали, кредиты платить нечем… — он всхлипнул, и это было самое жалкое зрелище в моей жизни.

— Как это — нет квартиры? — я почувствовала, как закипает внутри холодная ярость. — Ты же говорил, что всё просчитал! Ты же меня выгнал, чтобы «дело провернуть»!

— Я дурак был, Ир! Бес попутал! — он упал на колени прямо в грязь. — Помоги, а? Мне идти некуда. Друзья все отвернулись, как только деньги кончились. Софья меня на порог не пускает, говорит — сдохни под забором. Но ты же добрая, ты же сестра…

— Добрая? — я спустилась на одну ступеньку. — А ты помнишь, Олег, как ты меня выгонял? Помнишь, как говорил, что моих тут только пять метров в туалете? Помнишь, как я просила тебя подождать, пока я работу найду?

— Помню, всё помню! — он зарыдал. — Прости меня! Я всё отработаю! Я что хочешь буду делать!

Из дома вышла тетя Софья, скрестив руки на груди.

— И что мы с ним делать будем, хозяйка? — спросила она меня, и в её голосе не было ни капли жалости.

Я посмотрела на Олега. В голове пронеслись те два года: как я мерзла в электричке, как плакала по ночам от обиды, как училась заново жить без дома и без семьи.

— У нас в сарае место есть, — спокойно сказала я. — Там сено свежее, я распорядилась завезти для козы. Тепло будет, если фуфайку старую дать.

— В сарае? — Олег поднял голову, в его глазах промелькнул ужас. — Ирка, ты чего? Я же брат твой!

— Брат мой остался в той квартире, которую ты пропил и проиграл, — отрезала я. — А здесь ты — просто человек, которому нужна работа. У тети Сони дрова не колоты, загон у козы не чищен. Будешь работать — буду кормить. Супом и хлебом. На большее не рассчитывай.

— Ты серьезно? — он не верил своим ушам. — Я — в сарай?

— А что тебя не устраивает? — подала голос тетя Софья. — В городе-то у тебя теперь и сарая нет. Там теперь чужие люди в твоей… вернее, Ирининой квартире живут. Выбирай: или здесь на подхвате, или иди на трассу, там сейчас как раз заморозки обещают.

Олег опустил голову. Его плечи затряслись.

— Я согласен, — выдавил он.

— Вот и славно, — я повернулась, чтобы уйти в дом. — Тетя Соня, дай ему старое ведро и лопату. Пусть начинает с навоза. А то застоялся наш «бизнесмен».

Вечером мы снова сидели на кухне. Через окно было видно, как в сарае горит тусклая лампочка.

— Думаешь, выдержит? — спросила тетка, подливая мне чаю.

— Не знаю, теть Сон. Да мне, честно говоря, всё равно. У меня завтра отправка большой партии сумок в Москву. Надо выспаться.

— Справедливо это, Иришка, — вздохнула Софья. — Ох, как справедливо. Жизнь — она ведь как бумеранг. Что запустил, то и по лбу получишь.

Я промолчала. Мне не было радостно от того, что брат унижен. Но и жалости я не чувствовала. В ту ночь я впервые за долгое время спала спокойно, зная, что мои пять метров — теперь по всему миру, в каждой моей сумке, в каждом стежке. А Олег… Олег наконец-то начал учиться тому, что такое настоящий труд. И, может быть, когда-нибудь он снова станет мне братом. Но это будет уже совсем другая история.

Утром я вышла на крыльцо. Олег уже возился во дворе, неловко размахивая топором. Увидев меня, он замер.

— Ир… я тут это… дров наколол на два дня вперед.

— Хорошо, — кивнула я. — Заходи на веранду, там тетя Соня кашу оставила. Поешь и иди забор подправлять, в одном месте покосился.

Он молча кивнул и побрел к веранде. Я смотрела ему в спину и понимала: карма — это не когда человеку плохо. Карма — это когда человек получает возможность осознать, что он натворил, через ту же самую боль, которую причинил другим. И сейчас мой брат проходил свой самый главный урок.