— Тамара, перестань вздыхать и просто сдвинь свой мольберт к окну: через сорок минут придут люди, нам нужно освободить центр под фуршет и аппаратуру.
Сергей по-хозяйски подхватил тяжелую деревянную стойку с незавершенным полотном, даже не взглянув на влажный слой масляной краски.
— Поставь на место, — глухо сказала Тамара, сжимая в руке плоскую кисть из щетины. — Немедленно поставь. Краска еще не встала, там тончайшие лессировки. Ты сейчас все смажешь рукавом.
— Ну что ты вечно трясешься над своими холстами? — Сергей снисходительно усмехнулся, но мольберт опустил на дощатый пол, оставив на паркете две свежие белые царапины. — В искусстве главное не мазки, а резонанс. Я привожу сюда нужных персон, знакомлю тебя с богемой, а ты стоишь с кислым лицом, будто к тебе налоговая нагрянула.
— Я не просила никакого резонанса в девять вечера в четверг, — ответила она, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая волна раздражения. — У меня сдача серии через две недели. Инга из галереи уже дважды переносила визит куратора.
— Инга твоя подождет, — отмахнулся он, доставая из кармана пальто складной штопор и пачку бумажных салфеток. — Она провинциальный галерист с амбициями, а сегодня ко мне приедет Эдуард со своими ребятами. Ты вообще понимаешь, кто такой Эдуард? Человек держит сеть частных арт-пространств в столице. Ему нужен колорит, подлинная атмосфера, запах скипидара, богемный шик. Ты должна быть мне благодарна за то, что я вытаскиваю тебя из этой пыльной скорлупы.
— Это не пыльная скорлупа, Сергей. Это моя мастерская. Мое рабочее место.
— Называй как хочешь, дорогая, но пока здесь уныло, как в заводском архиве, — бросил он, окидывая взглядом просторную мансарду под самой крышей старого кирпичного дома. — Чашки сполосни, будь добра. И сыр нарежь на той деревянной доске, она выглядит аутентично.
Тамара медленно положила кисть на край палитры.
Пальцы мелко дрожали от нахлынувшего чувства унижения. Этот просторный зал с пятиметровыми скошенными потолками и огромным наклонным окном на северную сторону она выстрадала сама. Десять лет назад, после мучительного развода и размена родительской квартиры, она вложила сюда все сбережения, влезла в долги, лично отмывала кирпичную кладку от вековой копоти и меняла сгнившие перекрытия. Здесь пахло льняным маслом, даммарным лаком, сосновой стружкой и ее собственной, трудно отвоеванной свободой.
А теперь посередине стоял пятидесятипятилетний мужчина в безупречно отглаженном шарфе и распоряжался ее пространством так, словно арендовал банкетный зал в дешевом ресторане.
— Ты забыл спросить, согласна ли я принимать твоих гостей, — ровным тоном произнесла Тамара.
— Мы это уже обсуждали в прошлый вторник, — Сергей поморщился, доставая из кожаного портфеля портативную колонку. — Союз двух творческих людей строится на синергии. Я продюсер, организатор, я создаю среду. Ты — творец. Моя среда работает на твой статус. Если мы будем сидеть тут вдвоем и жевать сухое печенье под шум дождя, мы быстро превратимся в двух дряхлых пенсионеров. Тебе пятьдесят два года, Тома. Пора монетизировать талант, а не прятать его по углам.
— Мой талант монетизируется моими контрактами, а не твоими пьяными посиделками.
— Не утрируй, — поморщился он, щелкнув кнопкой на колонке. По мансарде разнесся громкий, синтетический бит электронной музыки. — Никто здесь не напивается. Культурное общение, обмен мнениями. В субботу, кстати, нас будет чуть больше. Человек двадцать пять. Поэтический вечер с открытым микрофоном.
Тамара замерла, не веря собственным ушам.
— Что ты сказал? Сколько человек?
— Двадцать пять, может, тридцать, — легко ответил Сергей, протирая ладонью пыльный журнальный столик. — Я раскидал анонс по своим закрытым каналам. Вход по предварительной записи. Ты ведь сама говорила, что тебе не хватает живого общения.
— Я никогда в жизни такого не говорила!
— Значит, подумала, а я почувствовал, — он самоуверенно подмигнул ей в зеркале над раковиной. — У меня феноменальная интуиция на запросы близких людей. Давай, дорогая, переоденься. Ты вся в пятнах охры, выглядишь как маляр после смены.
В дверь коротко и требовательно позвонили.
Сергей тут же расплылся в широкой, профессиональной улыбке и шагнул к выходу, бросив через плечо:
— Открывай вино, первые пошли.
Тамара осталась стоять у мольберта, глядя на тяжелый дубовый брусок своего мольберта, словно на крепостную стену, которую только что сдали без боя.
Их роман начинался восемь месяцев назад совсем иначе. Сергей появился на ее персональной выставке в областном союзе художников — подтянутый, галантный, сыплющий фамилиями кураторов и критиков. Он долго стоял у ее пейзажей, тонко подмечал игру света, приносил кофе в бумажных стаканчиках и не скупился на искренние, как тогда казалось, комплименты. После долгих лет одиночества его напор и светский лоск выглядели привлекательно. Он казался человеком дела, погруженным в искусство, способным поддержать разговор не только о протекающих трубах и ценах на лекарства, но и о композиционном ритме.
Потом он мягко вошел в ее быт. Сначала оставался на ужин, затем оставил сменную рубашку, потом вызвался помочь с доставкой тяжелых подрамников из багетной мастерской. А потом у него в квартире начался бесконечный ремонт, и он как-то сам собой перебрался к ней в мастерскую, где в алькове за ширмой стоял широкий диван.
— У тебя невероятная энергетика, Тома, — говорил он по утрам, потягивая сваренный ею кофе. — Здесь рождаются великие идеи. Мне нужно пространство для встреч с партнерами, а аренда переговорных в центре стоит безумных денег. Мы же можем совместить приятное с полезным?
Тамара тогда промолчала, посчитав это временной просьбой. Ей хотелось быть великодушной. Ей казалось, что зрелые отношения требуют компромиссов и доверия. Но компромисс быстро превратился в одностороннюю капитуляцию.
В прихожей загремели голоса. В мастерскую ввалилась шумная компания из шести человек. Мужчины в расстегнутых пальто громко переговаривались, не вытирая подошв о мокрый коврик, женщины с ярким макияжем сразу направились к зеркалу, громко обсуждая парковку во дворе.
— О, привет! — бросил Тамаре незнакомый парень в очках с массивной оправой, небрежно бросив мокрый плащ прямо на сундук с чистыми холстами. — А пепельницы где у вас? На балкон можно выходить?
— У нас не курят, — отрезала Тамара. — И снимите пальто с холстов, пожалуйста. Там лен высокой плотности, он впитывает влагу.
Парень удивленно вскинул брови, но плащ убрал, пробормотав что-то Сергею. Тот немедленно подошел к Тамаре, крепко взял ее за локоть и зашептал на ухо с ледяной вежливостью:
— Не начинай с порога строить гостей. Это Артем, арт-директор крупного медиахолдинга. Веди себя гостеприимно, ради бога. Иди на кухню, завари чай, если вино не хочешь.
— Сергей, отпусти мою руку, — тихо произнесла она.
Он разжал пальцы, но в глазах мелькнуло холодное раздражение.
— Не позорь меня, Тома. Мы здесь взрослые люди, а не школьники на линейке.
Следующие три часа превратились для нее в изощренную пытку. Гости расселись по мастерской, оккупировав ее рабочий стол, низкие табуреты и диван. Сергей включил проектор, транслируя на выбеленную кирпичную стену какие-то графики и концепции будущих фестивалей, громко вещал о культурной трансформации городской среды, сыпал терминологией и то и дело призывал присутствующих оценить потрясающую атмосферу этого места.
— Посмотрите вокруг! — вдохновенно восклицал он, взмахивая бокалом. — Живой дух созидания! Настоящий андерграунд, совмещенный с академической традицией! Мы сделаем здесь цикл закрытых четвергов. Только для своих. Билеты на наши встречи будут расходиться за считаные часы!
Тамара застыла в дверном проеме крошечной кухни. Слово «билеты» резануло слух острее бритвы.
Она подождала, пока Сергей отойдет в сторону, чтобы наполнить бокалы, и подошла к столу. На экране его раскрытого планшета светился мессенджер с открытым банковским приложением и уведомлениями о переводах: пять тысяч рублей с пометкой «за клубный четверг», семь с половиной тысяч «за двоих на лекцию», еще три тысячи.
Он продавал вход в ее мастерскую.
Он брал деньги за то, что посторонние люди топтали ее полы, пили ее чай, дышали ее воздухом и мешали ей работать, пока она стояла в фартуке у плиты, словно прислуга, допущенная из милости.
— Что ты там высматриваешь? — раздался за спиной голос Сергея. Он быстро подошел, захлопнул крышку планшета и смерил ее подозрительным взглядом. — Нехорошо совать нос в чужие рабочие материалы.
— Чужие рабочие материалы? — переспросила Тамара, глядя ему прямо в зрачки. — Ты продаешь билеты в мою мастерскую?
— Я компенсирую организационные расходы, — жестко и без малейшего смущения парировал он. — Аренда проектора, напитки, полиграфия. Я вкладываю свои силы в продвижение этого адреса. Ты думаешь, культурные проекты делаются на святом духе?
— Ты делаешь коммерческий проект в помещении, за которое я плачу тридцать пять тысяч коммуналки в месяц и за которое отдала десять лет кабалы! Без моего согласия!
— Тише ты, — зашипел он, оглядываясь на смеющихся гостей у окна. — Не устраивай базар при людях. Завтра все обсудим. И вообще, если на то пошло, ты здесь только рисуешь, а пространство простаивает большую часть времени. Надо уметь делиться ресурсом, Тамара.
— Я не делюсь мастерской. Никогда.
— Завтра поговорим, — отрезал он и повернулся к гостям с сияющей улыбкой: — Друзья, наполняем бокалы! Эдуард сейчас расскажет нам об опыте берлинских резиденций!
Тамара развернулась, накинула пальто прямо поверх рабочего платья, взяла сумку с документами и вышла на лестничную клетку. Ей не хватало воздуха. В подъезде было холодно и тихо, пахло старой штукатуркой и осенней сыростью. Она спустилась на три этажа вниз, села на широкий подоконник между вторым и третьим и достала телефон.
Экран мигнул входящим сообщением от Инги, куратора выставки:
«Тома, добрый вечер. Куратор из Москвы утвердил график. В понедельник в десять утра мы должны отснять готовый триптих в хорошем разрешении для каталога. Если работы не будет, они берут проект Краснова. Пожалуйста, подтверди, что все в силе. Мы не можем упустить этот зал».
Тамара зажмурилась. Триптих был готов едва ли наполовину. Центральная часть стояла нетронутой уже четыре дня, потому что каждый вечер здесь кто-то пил вино, декламировал бездарные верлибры или спорил о грантах. Если она потеряет выставку, сезон будет провален. В пятьдесят два года в ее профессии второй шанс выпадает крайне редко.
Она набрала ответ:
«Все в силе, Инга. В понедельник в десять утра триптих будет ждать съемки».
Тамара спрятала телефон в карман. Решение, зреющее внутри уже несколько недель, наконец окончательно оформилось, кристально чистое и твердое, как гранит.
Она просидела на лестнице до полуночи, пока последние гости Сергея наконец не спустились, громко гогоча и вызывая такси прямо на площадке. Ни один из них не заметил женщину в темном пальто, сидевшую в тени перил.
Когда шаги затихли, Тамара поднялась наверх.
В мастерской царил разгром. На столе среди тюбиков с краской стояли пустые бутылки, валялись объедки сыра, жирные салфетки и пластиковые стаканы. На полу у окна виднелась темная лужа разлитого вина, почти доходившая до края стопки чистой акварельной бумаги. Сам Сергей лежал на диване в обуви, листая ленту в смартфоне.
— А, вернулась? — лениво протянул он. — Ну и фортели ты выкидываешь, мать. Убежала, бросила меня одного отдуваться. Эдуард спросил, куда делась хозяйка, пришлось врать, что тебе нездоровится. Непрофессионально, Тома.
— Встань с дивана, — сказала она.
— Чего?
— Сними ботинки и встань с дивана.
Сергей нахмурился, чувствуя непривычную сталь в ее голосе, но ноги спустил на пол.
— Ты чего взъелась-то? Нормально же все прошло. Люди довольны, контакты наладили. В субботу будет еще круче, я договорился с джазовым трио, они сыграют полуакустику.
— Никакого джазового трио здесь не будет, — произнесла Тамара, не повышая голоса. — И тридцати человек в субботу здесь тоже не будет. И Эдуарда твоего не будет. Никого.
— Тома, ты бредишь? — Сергей встал в полный рост, пытаясь включить привычный снисходительно-давящий тон. — Я запустил рекламную кампанию. Люди внесли предоплату за вход. Ты понимаешь, что такое деловая репутация? Если я сейчас все отменю, я буду выглядеть идиотом!
— Мне плевать, как ты будешь выглядеть перед людьми, которым ты продал воздух в моем доме, — отчетливо проговорила она. — Это моя собственность. Свидетельство о праве собственности оформлено на меня одну. Никаких договоров аренды или безвозмездного пользования с тобой нет. Завтра утром ты забираешь свои вещи и освобождаешь помещение.
Сергей замер, затем коротко, сухо рассмеялся.
— Ты серьезно? Из-за пары вечеринок ты разрушаешь наши отношения? Я думал, мы строим что-то серьезное, общее дело, будущее. А ты ведешь себя как мелочная мещанка, которой пожалели лишний метр пола.
— Дело не в метре пола, Сергей. А в том, что ты меня не видишь. Для тебя здесь есть декорация, есть статус, есть удобный зал для заработка, а меня здесь нет. Моей работы нет. Ты вытер ноги о мою жизнь.
— Да кому нужна твоя мазня, кроме горстки музейных пенсионеров? — сорвался он, и лицо его мгновенно исказилось злобой, обнажив то настоящее, что он так тщательно прятал под лоском культурного менеджера. — Ты сидишь тут годами, как сыч в дупле! Без меня о тебе вообще никто не вспомнит через пять лет! Я дал тебе шанс выйти в люди, а ты зубы скалишь? Да ты молиться на меня должна!
Тамара молча смотрела на него. Ни страха, ни обиды не осталось — только брезгливая пустота.
— Завтра до двенадцати дня твоих вещей здесь быть не должно. Ключ положишь на тумбу.
— Никуда я не уйду, — осклабился Сергей, плюхнувшись обратно на диван и скрестив руки на груди. — У меня здесь оплаченное оборудование, проектор, звук. В субботу пройдет мероприятие, я закрою свои обязательства, а потом мы спокойно решим, как жить дальше. Истерики свои бабские брось, мне не двадцать лет, чтобы на дешевые ультиматумы покупаться.
Тамара не стала спорить. Она молча развернулась, зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду, умылась ледяной водой и села на край чугунной ванны. Она не спала всю ночь. Слушала, как за стеной храпит Сергей, как гудят трубы, как за окном хлещет ночной дождь, смывая последнюю листву с карнизов.
Ровно в семь утра Сергей заворочался, зашуршал одеждой, выпил воды прямо из-под крана и громко хлопнул входной дверью, уходя на очередную встречу. Он был абсолютно уверен, что за день она перебесится, остынет и начнет мыть бокалы к субботе.
Как только шаги на лестнице стихли, Тамара вышла из ванной.
Она заварила крепкий черный чай, включила свет над рабочим столом и набрала номер, сохраненный в записной книжке еще со времен капитального ремонта мансарды.
— Михаил? Доброе утро. Простите, что так рано. Это Тамара с Верхней Набережной, мастерская под крышей. Вы мне пять лет назад ставили броненакладку на дверь.
— Доброе утро, Тамара Алексеевна, — отозвался хриплый мужской голос. — Помню, конечно. Нестандартная дверь, двойной притвор. Что-то случилось?
— Нужно срочно заменить оба замка. Верхний сувальдный и нижний цилиндр. И сделать это прямо сегодня утром. До десяти часов успеете?
— Сейчас восемь пятнадцать, — мастер помолчал, видимо, прикидывая маршрут. — У меня вызов на девять тридцать в вашем районе, могу заскочить прямо сейчас, если личинки стандартного размера подойдут. Документы на собственность на руках?
— Да, выписка из реестра и паспорт здесь, на столе.
— Выезжаю. Буду через полчаса.
Тамара положила трубку и достала из кладовки три больших картонных короба, оставшихся от покупки холстов.
Она действовала методично, быстро и хладнокровно. В первый короб полетели его дизайнерские пиджаки, шарфы, джемперы и сменная обувь. Во второй — портативная колонка, штатив, провода, переходники, папки с буклетами его фестивалей и стопки рекламных флаеров. В третий — бритвенные принадлежности, туалетная вода, книги по прикладному маркетингу и складной штопор.
Она не повредила ни одной вещи. Все было аккуратно сложено, заклеено широким строительным скотчем и подписано черным маркером: «Вещи Сергея В.».
Ровно в восемь сорок пять в дверь постучали.
Михаил, коренастый мужчина в спецовке с чемоданом инструментов, осмотрел замок, сверил фамилию в паспорте Тамары с выпиской на право собственности и кивнул:
— Дело получаса. Поставлю вам надежный итальянский цилиндр с защитой от высверливания и сувальдный перекодирую на новый комплект ключей. Старыми ключами открыть будет невозможно, даже не провернутся.
— Именно это мне и нужно, Михаил.
Звук дрели и скрежет металла заполнили прихожую. Тамара в это время вынесла три тяжелые коробки на лестничную площадку, спустила их на грузовом лифте на первый этаж и поставила в закутке у консьержа.
Дежурившая внизу пожилая Валентина Степановна с любопытством высунулась из своей стеклянной будки:
— Тамарочка, переезжаешь, что ли?
— Нет, Валентина Степановна. Это вещи Сергея. Он здесь больше не живет. Если придет — отдайте ему коробки. Наверх не пускайте, замки я сменила.
Консьержка понимающе поджала губы и часто закивала:
— И правильно, деточка. Шумный он больно. В прошлый раз компания среди ночи домофон обрывала, накурили в лифте. Не наш человек, сразу видно. Все сделаю, не переживай, на порог не пущу без твоего звонка.
В десять часов мастер закончил работу, передал Тамаре запечатанный пакет с пятью новыми длинными ключами, получил оплату и ушел. Дверь закрылась с глухим, надежным щелчком, отрезая мастерскую от внешнего мира.
Тамара вернулась к столу, взяла телефон и отправила Сергею короткое сообщение:
«Твои вещи упакованы и находятся у консьержа на первом этаже. Замки в мастерской заменены. Любые мероприятия отменены. Вход для тебя закрыт. Ключи аннулированы».
Ответ прилетел через сорок секунд. Телефон зашелся мелкой непрерывной вибрацией.
Она не брала трубку. Сергей звонил пять раз подряд, затем посыпались сообщения:
«Ты в своем уме?!»
«У меня там презентация на диске осталась!»
«Немедленно открой дверь, я еду!»
«Ты сорвала мероприятие городского масштаба, я подам на тебя в суд за ущерб репутации и убытки!»
Тамара перевела телефон в беззвучный режим, положила его экраном вниз на подоконник и подошла к раковине. Она вымыла палитру, налила в масленку свежего терпентина, взяла уголь и встала перед чистым холстом центральной части триптиха.
Рука больше не дрожала.
В тишине мастерской, нарушаемой только мерным шумом дождя за окном, снова воцарился забытый покой. Линии ложились точно, выверенно, создавая сложную архитектонику композиции, которую она вынашивала в голове почти три месяца, но не могла перенести на полотно из-за чужого присутствия. Время перестало существовать. Она растворилась в работе, накладывая подмалевок широкими, уверенными движениями флейца.
В четыре часа дня глухой удар в дверь заставил ее вздрогнуть.
Снизу послышались приглушенные крики, топот нескольких пар ног по лестнице, а затем ручка входной двери резко дернулась раз, другой, третий. В замочную скважину с лязгом ткнулся металл — ключ не входил даже на четверть оборота.
— Тамара! — раздался из-за двери яростный крик Сергея. — Открой сию секунду! Ты слышишь меня?!
Тамара положила кисть, вытерла пальцы тряпкой и не спеша подошла к прихожей. Открывать дверь она не стала, остановившись в полуметре от массивного полотна.
— Я тебя слышу, Сергей.
— Открой дверь! Со мной люди! Ко мне приехали музыканты с аппаратурой, мы должны настроить звук перед завтрашним днем! Ты понимаешь, в какое положение ты меня ставишь?!
— Это твое положение, а не мое, — спокойно ответила она. — Я предупредила тебя вчера вечером и сегодня утром. Никаких музыкантов здесь не будет. Вещи забери у консьержа.
— Какие вещи, ты с ума сошла?! — голос Сергея сорвался на визг. Было слышно, как он тяжело дышит от бешенства. — У меня здесь статусная площадка! Люди заплатили за вечер! Открой, мы зайдем, проведем саундчек, а потом поговорим как цивилизованные люди!
Из подъезда донесся незнакомый молодой голос:
— Серый, ну ты чего? У нас тайминг летит, нам через час на другую точку ехать, если здесь отмена — плати неустойку за выезд.
— Подождите пять минут внизу! — рявкнул на них Сергей, после чего снова заколотил кулаком в дверь. — Тома! Не позорь меня перед людьми! Я тебя прошу по-человечески! Ты же взрослая женщина, ну что за детские выходки с замками? Мы же пара! Мы вместе!
— Мы никогда не были парой, Сергей, — сказала она громко и отчетливо, чтобы слышали все на площадке. — Ты просто нашел бесплатный зал с прислугой для своих платных вечеров. Забирай музыкантов и уходи. Если через пять минут вы не покинете подъезд, я нажму кнопку вневедомственной охраны. Договор с Росгвардией у меня действующий, экипаж приезжает за четыре минуты. Проверять не советую.
За дверью повисла тяжелая тишина.
— Ты пожалеешь, — процедил Сергей с глухой, шипящей ненавистью. — Ты сдохнешь здесь в одиночестве среди своих пыльных тряпок. Никому ты не нужна, старая бездарность. Никто твои картины не купит, я лично позабочусь, чтобы вход во все приличные галереи города тебе закрыли!
— Всего доброго, Сергей.
Она повернула верхнюю задвижку ночного замка, издавшую сухой металлический щелчок, и ушла вглубь мастерской.
Через минуту за дверью послышался топот спускающихся по лестнице людей и отборный мат Сергея, спорящего с музыкантами из-за денег за сорванный выезд. Потом внизу хлопнула тяжелая парадная дверь, и наступила абсолютная, звенящая тишина.
Тамара подошла к окну.
Внизу, под моросящим дождем, Сергей нервно запихивал картонные коробки в багажник вызванного такси. Коробки промокли, скотч местами отошел, из щели торчал рукав его модного пальто. Он орал на водителя, размахивая руками, то и дело оглядываясь на окна верхнего этажа с бессильной яростью человека, у которого внезапно отобрали чужое добро.
Она задернула легкую штору и вернулась к мольберту.
Следующие двое суток Тамара почти не выходила из мастерской. Она спала урывками по три-четыре часа прямо на диване, не убирая палитры, вставала на рассвете, когда серый холодный свет только начинал заливать мансарду, и писала — жадно, точно, с той невероятной легкостью, которая приходит только тогда, когда пространство вокруг очищено от фальши.
Центральная часть триптиха оживала на глазах. Напряжение последних недель вылилось на холст сложными переходами ультрамарина, глубоких умбристых теней и прорывающегося сквозь них теплого, почти осязаемого света. Это была ее лучшая работа за последние десять лет.
В воскресенье вечером телефон снова ожил.
На экране высветилось сообщение с незнакомого номера:
«Тамара Алексеевна, добрый вечер. Это Эдуард, мы познакомились в четверг на презентации Сергея. Пытался связаться с ним по поводу субботнего вечера, но он не берет трубку, а общие знакомые сказали, что у вас произошел конфликт. Я хотел бы извиниться за вторжение в ваш рабочий процесс. Мы не знали, что Сергей использует вашу студию без вашего согласия. Если триптих еще у вас, я бы очень хотел приехать завтра вместе с Ингой из галереи. Она очень тепло отзывалась о вашей новой серии».
Тамара прочитала текст дважды. Медленно выдохнула, чувствуя, как с плеч окончательно спадает давящий груз чужих манипуляций, и набрала короткий ответ:
«Добрый вечер, Эдуард. Приезжайте завтра к десяти утра вместе с Ингой. Мастерская открыта для профессионалов».
В понедельник ровно в десять утра в дверь снова позвонили.
На пороге стояла Инга — строгая, собранная женщина с папкой в руках, а рядом с ней — Эдуард, невысокий седеющий мужчина в простом темном пальто, без малейшего следа той напыщенной развязности, которую пытался навязать ему Сергей.
— Проходите, — улыбнулась Тамара, пропуская гостей в светлую, чисто убранную прихожую, пахнущую свежим кофе и сосной.
Они вошли в мастерскую и замерли.
Триптих стоял вдоль центральной стены, залитый мягким утренним светом из огромного окна. Краска едва успела схватиться, полотна дышали свежестью и плотной, концентрированной силой.
Инга молчала почти две минуты, переводя взгляд с боковых створок на центральную часть, затем медленно повернулась к Тамаре:
— Тома… Это потрясающе. Это совсем другой уровень. Здесь столько воздуха, столько пространства. Как тебе удалось дописать это за три дня?
— Я просто закрыла дверь, — спокойно ответила Тамара.
Эдуард подошел ближе, внимательно разглядывая фактуру мазков, затем протянул Тамаре руку:
— Сергей уверял меня, что вы замкнутый и неконтактный автор, которому нужен посредник для выхода на рынок. Теперь я вижу, почему он так держался за это место. Посредники нужны тем, кому нечего сказать самому. А здесь… Здесь все говорит само за себя. Мы берем этот триптих на центральную стену столичного зала. Если вы, конечно, согласны подписать прямой контракт без всяких продюсеров.
— Согласна, — сказала Тамара, пожимая его сухую, крепкую ладонь. — Только прямой контракт. На моих условиях и в моей тишине.
Когда гости ушли, забрав оцифрованные эскизы и согласованный график транспортировки полотен, Тамара налила себе свежий чай в простую белую чашку и подошла к открытому окну.
Осенний воздух был чистым, острым и свободным. Внизу текла обычная городская жизнь — спешили машины, шли прохожие, шуршали шины по мокрому асфальту. Но здесь, под самой крышей, больше не было чужих голосов, фальшивых улыбок и наглых претензий на ее труд.
Она сделала глоток обжигающего чая, глядя на чистое белое полотно нового подрамника, стоявшего у стены, и улыбнулась впервые за долгие месяцы.
Правильно ли поступила Тамара, выставив Сергея без долгих объяснений, или в зрелых отношениях следовало дать человеку шанс и попытаться договориться мирно?
Добавить комментарий