Я вышла из своей комнаты ровно в шесть утра, по привычке кутаясь в теплый халат сочного салатового цвета, который когда-то подарил мне покойный муж. Босые ноги сразу почувствовали сквозняк, тянувший из прихожей, но стоило мне сделать шаг по коридору, как я буквально застыла на месте. Прямо у батареи, перегораживая проход к ванной, стояла колченогая металлическая раскладушка с провисшим брезентовым брюхом. Рядом с ней стояли огромные, пахнущие сырым цементом и дешевым табаком мужские ботинки сорок пятого размера, а на кухонной плите, прямо поверх моей чистой салфетки, красовался потертый термос из нержавейки. Мое сердце испуганно екнуло: в нашей трехкомнатной квартире, где после смерти свекрови мы мирно жили вдвоем с золовкой Риммой, внезапно и без моего согласия появился посторонний мужчина.

Из кухни донесся шорох, и оттуда с виноватым, но решительным видом выпорхнула Римма, на ходу завязывая фартук.

— Валечка, ты уже проснулась? — зашептала она, испуганно оглядываясь на раскладушку. — Только не шуми, Бога ради! Олег еще спит, он с ночной смены уставший пришел.

— Какой еще Олег, Римма? — я постаралась говорить тихо, хотя внутри у меня всё клокотало от возмущения. — Мы вчера ложились спать, никого не было. Почему у нас в коридоре спит чужой мужчина?

— Ну какой он чужой! — Римма всплеснула руками и затеребила край фартука, ее лицо покрылось тревожными красными пятнами. — Это же Олег, золотые руки! Помнишь, я рассказывала? Он у нас в ЖЭКе сантехником работал, а сейчас на стройке бригадиром. У него трагедия, Валя! Жена при разводе его обобрала до нитки, из квартиры выставила, ему буквально спать негде. Я пустила его буквально на три дня, пока он комнату себе не найдет. Ну не чужие же мы люди, надо же человеку помочь!

— На три дня? — я скрестила руки на груди, глядя на золовку, которая была старше меня на три года и всегда отличалась повышенной тревожностью и стремлением прослыть благодетельницей за чужой счет. — А меня ты спросить не забыла? Это вообще-то и моя квартира тоже. Мы здесь на равных правах после мамы живем.

— Ой, Валя, ну началось! — Римма недовольно поджала губы и заговорила своим любимым прокурорским тоном. — Ты же бывшая медсестра, у тебя же должно быть сострадание к людям! Человек на полу спит, в коридоре, никому не мешает. Неужели в тебе совсем ничего человеческого не осталось? Три дня потерпеть не можешь?

Я тяжело вздохнула, решив не устраивать скандал с самого утра. Мой муж, брат Риммы, ушел из жизни три года назад, и с тех пор мы делили эту просторную сталинку. Я ухаживала за нашей свекровью до ее последнего вздоха, пока Римма устраивала свою личную жизнь, которая так и не сложилась. Квартиру свекровь завещала нам обеим в равных долях. До сегодняшнего дня у нас был идеальный порядок: у каждой своя комната, общая уютная гостиная, раздельный бюджет и четкое расписание уборки. И вот теперь этот хрупкий мир рушился из-за чужой раскладушки.

Проблемы начались в первый же вечер. Я вернулась из магазина с тяжелыми сумками и не смогла нормально открыть входную дверь — она уперлась во что-то мягкое. Оказалось, Олег уже проснулся и вальяжно развалился на своей раскладушке, уткнувшись в телефон. На нем были только застиранные трикотажные спортивные штаны и серая майка-алкоголичка.

— Здрасьте, хозяйка, — густым прокуренным басом протянул он, даже не подумав подняться или хотя бы подобрать ноги, чтобы я могла пройти.

— Здравствуйте, — сухо ответила я, с трудом перешагивая через его волосатую голень. — Римма дома?

— В магазине она. Сказала, сейчас придет, ужин сообразит, — Олег зевнул, почесал затылок и перевернулся на бок, повернувшись ко мне спиной.

Я прошла в кухню и обомлела. На моем чистом обеденном столе стояла початая бутылка дешевого пива, лежали очистки от воблы прямо на газете, а в раковине горой высилась грязная посуда, среди которой я с ужасом узнала свою любимую фарфоровую чашку, оставшуюся от мамы. Из ванной комнаты доносился густой, тяжелый запах дешевого одеколона и влажного табачного дыма. Очевидно, Олег курил прямо в вентиляцию.

Когда пришла Римма, я сразу увела ее на кухню для серьезного разговора.

— Римма, это переходит все границы, — тихо, но твердо сказала я, указывая на стол с рыбьей чешуей. — Он курит в ванной, он испортил мою чашку, и почему его грязные рабочие вещи висят в коридоре на вешалке поверх моего пальто? Весь коридор пропах его стройкой!

— Валя, ну ты преувеличиваешь! — зашептала Римма, испуганно глядя на дверь. — Человек работает с утра до ночи, устает. Ну выпил бутылочку пива, расслабился. А вещи… ну куда ему их девать? На балкон вывесить? Так там холодно, они не высохнут. Будь ты помягче, в конце концов! Он обещал нам смеситель в ванной поменять, он же мастер!

— Мне не нужен новый смеситель такой ценой, — отрезала я. — Завтра третий день. Надеюсь, послезавтра его раскладушки здесь не будет.

Однако ни на четвертый, ни на пятый день Олег никуда не съехал. Напротив, его присутствие в квартире стало принимать масштабы стихийного бедствия. Теперь утро в доме начиналось не с чашки чая под тихий бубнеж телевизора, а с грохота и кашля. Олег оккупировал ванную комнату ровно в семь утра и сидел там по сорок минут. Я, привыкшая принимать утренние лекарства строго по часам и запивать их теплой водой, была вынуждена стоять под дверью и слушать, как он там громко отхаркивается и бреется.

— Олег, вы скоро? — стучала я в закрытую дверь.

— Сейчас, хозяйка, не пожар! — доносился из-за двери недовольный бас. — Дай человеку помыться нормально перед сменой!

Римма при этом крутилась вокруг него как заведенная. Она готовила ему завтраки, складывала обеды в баночки, а меня стыдила при каждом удобном случае.

— Тебе сложно уступить мужчине ванную? — выговаривала она мне, когда мы оставались наедине. — Он работает физически, ему нужно смыть грязь! А ты на пенсии, тебе спешить некуда. Могла бы и в девять утра умыться, не развалилась бы.

— Римма, я живу в своем доме и хочу пользоваться своей ванной тогда, когда мне это удобно, — с трудом сдерживая дрожь в голосе, отвечала я. — И почему я должна подстраиваться под постороннего человека?

— Вот поэтому от тебя муж и ушел на тот свет раньше времени, — зло бросила Римма. — Из-за твоего характера невыносимого! Всё тебе не так, всё тебе мешают!

Эти слова ударили меня под дых. Мой муж умер от инфаркта, и я до сих пор винила себя, что как медик не успела его спасти, хотя врачи говорили, что шансов не было. Римма прекрасно знала, какая это для меня рана, но ударила именно туда, чтобы заставить меня замолчать.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и расплакалась. В этот день я поняла, что меня пытаются выжить из собственного дома. Мой привычный, уютный быт, который я так заботливо выстраивала годами, превращался в коммунальный ад.

На следующий день я решила встретиться со своей бывшей коллегой и близкой подругой Галиной. Мы устроились в тихом сквере недалеко от нашего дома, и я, не выдержав, выложила ей всё, что накопилось на душе.

— Галочка, я просто не знаю, что делать, — жаловалась я, комкая в руках носовой платок. — Они ведут себя так, будто я там лишняя. Римма на него смотрит как на спасителя, а меня выставляет злобной мегерой. Я уже боюсь из комнаты выходить, чтобы на него не наткнуться. Он ходит в одних штанах, пузо наголо, разговаривает со мной сквозь зубы.

Галина, женщина боевая и практичная, внимательно выслушала меня, нахмурив густые брови.

— Так, Валя, стоп, — твердо сказала она. — Прекрати разводить сырость. Ты тридцать лет в реанимации отработала, у тебя характер железный должен быть, а ты перед какой-то золовкой и ее приживалом пасуешь! Они тебя просто прощупывают на прочность. Если сейчас границы не прочертишь, он у тебя на голове жить останется. Ты присмотрись внимательно: он вообще жилье ищет?

— Не знаю… Римма говорит, что ищет, но что-то незаметно. Вещи свои новые приносит, инструменты в прихожей свалил.

— Вот именно! — Галина назидательно подняла палец. — Мужик пристроился на бесплатные хлеба. Римма его обстирывает, обхаживает, квартиру ему на блюдечке предоставляет. Ты думаешь, он дурак от такого уходить? Ищи признаки, Валя. Если они планируют его навсегда оставить, ты это сразу заметишь.

Слова Галины заставили меня задуматься. Вернувшись домой, я стала внимательнее присматриваться к мелочам. И первые «звоночки» не заставили себя ждать.

Вечером, зайдя в ванную, я обнаружила, что наши с Риммой старые аккуратные полочки для косметики сдвинуты в самый угол. А на их месте, прочно прикрученная к плитке новенькими саморезами, красуется большая пластиковая полка. На ней уже плотно обосновались вещи Олега: бритвенный станок, пена для бритья, дешевый ядреный одеколон, семейная упаковка мыла и зубная щетка. Никакой «временный гость» не станет сверлить стены и вешать новые полки.

Но окончательно мои сомнения рассеялись на следующий день. Я стояла в темном коридоре у шкафа-купе, перебирая зимние вещи, когда из кухни донесся негромкий разговор Риммы и Олега. Дверь была приоткрыта, и я слышала каждое слово.

— Олежа, ты супчик поешь, горяченький, — ласково ворковала Римма. — Совсем себя на работе не жалеешь.

— Спасибо, Риммусь, суп знатный, — чавкая, ответил Олег. — Слушай, ну сколько мне еще на этой раскладушке спину гробить? У меня от нее уже поясницу ломит так, что разогнуться не могу. Надо что-то решать.

— Ой, да я сама извелась вся! — вздохнула Римма. — Ты не переживай, я этот вопрос решу. Мы проходную комнату освободим. Там сейчас Валькино барахло стоит — кресло ее любимое, стол этот дурацкий письменный, книги покойного брата. Кому они нужны, эти пылесборники? Я ее прижму, она все свои вещи в свою спальню перетащит, там места полно. А в проходной мы тебе диван хороший поставим. Будет у тебя своя комната, светлая, просторная.

— А она орать не начнет? — с сомнением спросил Олег.

— Поорет и успокоится, — уверенно отрезала золовка. — Куда она денется? Квартира наполовину моя, имею право гостей принимать. Да и вообще, пора ее с небес на землю опустить, а то привыкла тут королевой жить.

У меня внутри всё заледенело. Сердце забилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выскочит из груди. Они уже всё решили. Они собирались забрать у меня гостиную — ту самую проходную комнату, которая была моим единственным убежищем, где я могла посидеть в тишине, почитать, повязать, повспоминать мужа. И сделать это они хотели нагло, бесцеремонно, просто вышвырнув мои вещи.

Я тихонько вернулась в свою комнату и села на кровать. Руки дрожали. «Нет, дорогая Риммочка, — подумала я, стискивая зубы. — Так дело не пойдет. Вы решили поиграть в коммунальную войну? Что ж, вы забыли, что я тридцать лет работала старшей медсестрой. Я видела такие человеческие пороки и такие характеры, какие вам и не снились. Посмотрим, кто кого».

Ждать активных действий со стороны захватчиков пришлось недолго. Буквально на следующий день я вернулась из поликлиники, куда ходила выписывать рецепты на лекарства. Стоило мне перешагнуть порог квартиры, как я почувствовала, что что-то изменилось. В прихожей пахло свежей краской и пылью.

Я прошла в проходную комнату и замерла. Моего любимого большого кресла с высокой спинкой и мягкими подлокотниками, в котором я проводила каждый вечер, не было на месте. Вместо него у стены сиротливо стояли стопки моих книг, безжалостно вытащенные из шкафа.

Я рванулась к балкону и сквозь стекло увидела свое кресло. Оно стояло на холодном, не застекленном балконе, сиротливо прикрытое куском грязного полиэтилена. Прямо на него падали редкие осенние снежинки.

В этот момент из кухни вышла Римма, держа в руках половую тряпку.

— О, Валя, ты уже пришла? — как ни в чем не бывало сказала она, стараясь не смотреть мне в глаза. — А мы тут прибраться решили. Олег вызвался плинтуса в гостиной подкрутить и обои подклеить, где отошли. Кресло твое мешало очень, тяжелое такое, еле вытащили. Мы его пока на балкон поставили, пусть там постоит пару дней, пока ремонт идет.

— Римма, — мой голос звучал пугающе тихо и спокойно, хотя внутри бушевало пламя. — Зачем вы трогали мои книги? И почему мое кресло стоит под снегом?

— Господи, ну какой там снег, три снежинки упало! — раздраженно отмахнулась она. — Что ты из мухи слона раздуваешь? Тебе сложно человеку помочь условия для работы создать? Он для нас старается, между прочим! Книги твои старые давно пора на помойку выкинуть, от них один туберкулез и пыль. И вообще, Валя, давай по-хорошему. В этой комнате Олег будет жить. Ему нужно нормальное спальное место, а не этот коридорный гроб. Свои вещи забери к себе в спальню, у тебя там шкаф огромный, все поместится.

— А меня ты спросить не хочешь? — спросила я, делая шаг навстречу золовке.

— А что тебя спрашивать? — Римма вдруг сорвалась на визг, ее лицо перекосилось от злости. — Ты тут одна живешь как барыня! Две комнаты занимаешь, а человек на раскладушке мучается! Имею я право свою долю квартиры использовать так, как хочу? Имею! Так что забирай свое барахло и не мешай людям жить!

Из ванной вышел Олег. Он стоял, опершись о косяк двери, скрестив руки на груди, и победоносно ухмылялся. На нем была ярко-красная футболка, которая делала его массивную фигуру еще более угрожающей.

— Да ладно тебе, Риммусь, не кипятись, — вальяжно процедил он. — Хозяйка у нас дама интеллигентная, бывший медик. Она понимает, что людям надо уступать. Правда, Валентина… как вас там по батюшке? Перенесете креслице-то, не переломитесь. А то мне тут развернуться негде.

Я посмотрела на его наглую, сытую физиономию, на Римму, которая победно поджимала губы, уверенная в своей правоте. В этот момент во мне проснулась та самая холодная, расчетливая злость, которая помогала мне выстаивать самые тяжелые двенадцатичасовые смены в реанимации. Никаких криков. Никаких слез. Только действие.

— Хорошо, — спокойно сказала я, глядя прямо в глаза Олегу. — Я вас услышала.

Римма облегченно выдохнула и победно переглянулась со своим жильцом. Они решили, что я сдалась. Как же сильно они ошибались.

Я дождалась глубокой ночи. На часах было около двух часов. Из прихожей доносился раскатистый, богатырский храп Олега — он снова спал на своей раскладушке, так как диван в гостиную они купить еще не успели.

Я тихо оделась, натянула рабочие перчатки. Первым делом я вышла на балкон. Кресло было тяжелым, но злость и адреналин придали мне сил. Я аккуратно, стараясь не шуметь, втащила его обратно в квартиру. На полу оставались мокрые следы от растаявшего снега, но мне было все равно. Я затащила кресло в свою спальню, переставив тумбочку и торшер. Теперь моя комната была забита до отказа, но мое любимое кресло было в безопасности.

Затем я вернулась в гостиную. Быстро, но аккуратно я собрала все свои книги, письменные принадлежности, фотографии мужа и перенесла их к себе. После этого я подошла к двери своей спальни. На ней с советских времен сохранился прочный врезной замок с тяжелым латунным ключом. Я вставила ключ, повернула его два раза. Замок щелкнул мягко и надежно. Моя личная территория теперь была крепостью.

Но это было только начало. Главный удар я приготовила на утро.

В пять часов утра, пока сладкая парочка видела десятый сон, я тихонько вышла на кухню. Из шкафов я достала все свои кастрюли, сковородки, тарелки, чашки и столовые приборы. Все до единого. Я перенесла их в свою комнату и аккуратно составила в нижний ящик шкафа. Из холодильника я забрала все свои продукты: сыр, масло, яйца, овощи, начатый пакет молока. Все это я переложила в сумку-холодильник, которую заранее достала с антресолей.

В углу моей комнаты давно стояла маленькая электрическая плитка на одну конфорку, которую мы когда-то брали с мужем на дачу. Я достала ее, протерла от пыли, включила в розетку и поставила на нее маленький чайник. Из общего пользования я изъяла даже рулон туалетной бумаги, мыло и полотенце для рук, оставив ванную комнату девственно пустой.

В семь утра началось то, ради чего всё это затевалось. Первым проснулся Олег. Я услышала, как он по привычке потащился в ванную, ругаясь сквозь сон. Через минуту оттуда раздался его недоуменный возглас:

— Римка! Слышь, Римка! А где мыло-то? И полотенца нет ни хрена!

Римма, сонная и растрепанная, засуетилась по коридору.

— Да как нет? Вчера же висело… Валя, наверное, убрала стирать. Сейчас принесу!

Она побежала на кухню, но тут же закричала оттуда еще громче:

— Олежа! А где чайник? Где кастрюли все? Тут даже ложек в ящике нет!

Я в это время спокойно сидела в своем кресле в запертой комнате, попивая горячий чай со свежим бутербродом и читая книгу. В мою дверь громко и нетерпеливо постучали. Это была Римма.

— Валя! Открой сейчас же! Что за шутки с утра пораньше? Где вся посуда? Где чайник? Олегу на работу надо, ему чай заварить не в чем!

Я не спеша поднялась, подошла к двери, повернула ключ и приоткрыла ее ровно настолько, чтобы Римма видела мое спокойное лицо.

— Доброе утро, Римма, — ровным, профессиональным тоном медсестры произнесла я. — Посуда, чайник и продукты находятся в моей комнате. Это мои личные вещи, купленные на мои деньги. И пользоваться я ими буду сама.

— Ты с ума сошла? — Римма вытаращила глаза, ее лицо начало наливаться пунцовым цветом. — А нам в чем готовить? Нам из чего есть? Ты что, коммунальную войну мне тут устраиваешь?

— Нет, Римма, это не война. Это новые правила нашего совместного проживания, — так же спокойно ответила я. — Поскольку ты решила без моего согласия подселить в квартиру постороннего человека и отнять у меня гостиную, я приняла решение разделить наш быт. Полностью.

Из коридора подошел Олег, хмурый, с мокрыми волосами, завернутый в кухонное полотенце, которое Римма все-таки где-то нашла.

— Слышь, хозяйка, ты че рамсы попутала? — грубо наехал он на меня. — Ты че тут устраиваешь? Мне жрать надо перед сменой, а у тебя тут детские обиды! А ну отдай чайник!

Он попытался толкнуть дверь плечом, но я мгновенно, одним быстрым движением, захлопнула ее перед его носом и повернула ключ на два оборота. Замок надежно щелкнул.

— Ах ты тварь подколодная! — завизжала за дверью Римма. — Мы полицию вызовем! Я дверь взломаю! Это моя квартира!

— Вызывай, Римма, — громко ответила я через закрытую дверь. — Полиция приедет, проверит документы. Узнает, на каком основании здесь проживает гражданин Олег без регистрации и без согласия второго собственника. Заодно и штраф выпишут. А дверь взломать попробуй — это порча чужого имущества, я сразу заявление напишу, благо связи в больнице и в полиции у меня после стольких лет работы остались.

За дверью повисла звенящая тишина. Олег, видимо, сообразил, что проблемы с полицией ему, неофициально работающему строителю без прописки в этом городе, совсем не нужны.

— Ладно, Римка, хорош орать, — буркнул он. — Пошли на работу, по дороге че-нить куплю в пирожковой. Вечером разберемся.

Они ушли, громко хлопнув входной дверью. А я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Первый раунд остался за мной, но я понимала, что расслабляться рано.

Вечером того же дня начался второй этап моего плана. Я знала, что Римма — женщина ленивая и совершенно неприспособленная к самостоятельной уборке. Раньше всю квартиру убирала в основном я: мыла полы, чистила сантехнику, протирала пыль. Римма лишь изредка смахивала крошки со стола.

Теперь всё изменилось. Я выходила из своей комнаты только тогда, когда их не было дома. Готовила себе еду на своей плитке, мыла за собой одну тарелку и одну вилку, протирала раковину досуха и уходила к себе.

Общие зоны я демонстративно игнорировала. Пыль на тумбочке в прихожей росла слоем, грязные следы от ботинок Олега растаскивались по всему коридору. К концу недели прихожая выглядела так, будто там прошел табун лошадей. В ванной комнате на раковине скопился налет от зубной пасты Олега, а ванна покрылась серой каймой.

Римма пыталась устроить мне скандал.

— Валя! Почему в коридоре грязища? Ты почему полы не моешь? Твоя очередь на этой неделе!

— Моя очередь была, когда мы жили вдвоем, Римма, — ответила я, даже не глядя на нее. — Сейчас с нами живет мужчина, который разносит эту грязь своими рабочими сапогами. Я за чужими мужчинами убирать не нанималась. Хочешь чистоты — бери тряпку и мы за своим сожителем сама. Или пусть он моет, раз у него «золотые руки».

— Да как у тебя язык поворачивается! — задыхалась от злости Римма. — Он работает, он устает!

— А я на пенсии, я заслужила отдых, а не роль бесплатной прислуги для твоего кавалера, — отрезала я и закрыла дверь своей комнаты.

Олег продержался в таком режиме ровно десять дней. Без привычного комфорта его «золотая жизнь» быстро превратилась в суровое выживание. Чайника нет — приходилось кипятить воду в старой консервной банке или пить растворимый кофе, заливая его теплой водой из-под крана. Чистой посуды нет — Римма мыла ее неохотно, тарелки вечно стояли жирные. В туалет не зайдешь — там грязно, потому что убирать никто не хочет. Мои вещи, запертые в комнате, были для них недосягаемы.

Последней каплей для Олега стал случай с его рабочей спецовкой. Он по привычке повесил ее, мокрую от дождя и грязную, в коридоре. Раньше я бы тихонько убрала ее или хотя бы подстелила газетку, чтобы грязь не капала на линолеум. В этот раз я просто аккуратно перевесила ее на его же раскладушку, прямо на спальное место.

Когда Олег вернулся вечером и увидел свою грязную куртку на своей подушке, он взвыл на всю квартиру.

— Да что это за дурдом такой! — орал он в коридоре, швыряя куртку на пол. — Римка! Я больше не могу в этой казарме жить! Твоя родственница совсем двинулась со своими порядками! Ни пожрать нормально, ни помыться, вечно эта запертая дверь перед носом! Я что, на каторге? Я мужик, мне уют нужен, а не эти партизанские войны!

— Олеженька, ну потерпи, ну я что-нибудь придумаю! — плакала Римма, пытаясь его успокоить.

— Да катись ты со своими придумками! — рявкнул Олег. — Колян мне вчера комнату предлагал в общежитии, недорого. Пойду туда. Там хоть бабы мозг не выносят и посуду не прячут!

Он начал яростно собирать свои пожитки. Складывал инструменты в ящик, швырял одежду в большую спортивную сумку. Римма бегала за ним хвостиком, умоляя остаться, но Олег был непреклонен. Через полчаса он с грохотом сложил свою раскладушку, взвалил ее на плечо, подхватил сумку и, не попрощавшись, выскочил из квартиры, напоследок так хлопнув дверью, что у нас в прихожей чуть зеркало не упало.

В квартире воцарилась тишина. Настоящая, благословенная тишина, которой здесь не было уже почти две недели.

Я вышла из своей комнаты. Римма сидела на банкетке в прихожей, закрыв лицо руками, и горько плакала.

— Ну что, довольна? — всхлипывая, спросила она, поднимая на меня полные слез и ненависти глаза. — Выжила человека. Счастлива теперь? Он же мне замуж обещал выйти… Мы жить вместе хотели… А ты всё испортила своей жадностью, своими тарелками дурацкими!

Я подошла к ней, посмотрела сверху вниз и спокойно сказала:

— Римма, если мужчина готов сбежать от тебя только потому, что ему пришлось самому мыть за собой чашку и покупать себе чайник, то грош цена его обещаниям. Он искал не жену, а бесплатную кухарку, уборщицу и бесплатную жилплощадь. И ты это прекрасно понимаешь, просто признаться себе боишься.

Римма ничего не ответила, только шмыгнула носом и отвернулась к стене.

Прошел месяц. Жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Я перенесла свои вещи обратно в гостиную, вернула любимое кресло с балкона — благо, оно не успело сильно пострадать под полиэтиленом. Мы с Риммой по-прежнему живем вместе. Она долго со мной не разговаривала, пыталась демонстрировать обиду, но постепенно быт взял свое. Теперь она моет за собой посуду сразу, не оставляет грязные следы в коридоре и, прежде чем пригласить в дом даже подругу на чай, обязательно заглядывает ко мне в комнату и тихо спрашивает:

— Валя, ты не против, если к нам Люся зайдет ненадолго?

И я киваю, улыбаясь. Потому что знаю: мои границы теперь защищены надежно. И защитила их я сама.

А как вы считаете, Валентина поступила жестко или наконец-то справедливо отстояла свои права справедливо?