Я сидела на жестком стуле в коридоре нотариальной конторы, судорожно сжимая в руках старую кожаную папку с документами. Мои пальцы, огрубевшие от многолетней работы медсестрой, слегка подрагивали. Напротив меня, развалившись на точно таком же стуле, сидел Игорь. Ему было пятьдесят три года, но выглядел он потасканным и злым. На нем была вызывающе яркая, огненно-красная куртка, которая казалась совершенно неуместной в этом строгом, пахнущем бумажной пылью и казенным клеем помещении. Но больше всего меня поразило не это.

На соседнем свободном стуле, прямо рядом с ним, лежали старые, заношенные домашние тапочки Лидии Павловны. Те самые, из синей байки, с полустертыми ромашками на носках, со стоптанными задниками. Я знала их до последней ниточки, ведь сама покупала их три года назад на местном рынке. Видеть их здесь, на чистом офисном стуле, было почти физически больно.

— Ты зачем это притащил, Игорь? — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила я.

Игорь криво ухмыльнулся, посмотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом и поправил воротник своей красной куртки.

— А это, Верочка, вещественное доказательство. Для Марины Сергеевны. Чтобы она сразу поняла, в каком состоянии была моя покойная тетка, когда ты ее вокруг пальца обводила. Посмотри на эту обувь. Человек в здравом уме такое носить не будет. Она же под себя ходила, соображала через раз. А ты воспользовалась ее немощью, квартирку однокомнатную отжала. Но ничего, сейчас закон все на свои места расставит. Чужая баба не может быть ближе родной крови.

Я почувствовала, как к горлу подступает горькая обида. Мне пятьдесят девять лет, из которых последние восемь я провела, разрываясь между своей крошечной комнатой в коммуналке и квартирой Лидии Павловны. Я отдала этой женщине все свое свободное время, свои силы, свое здоровье. И теперь этот человек, которого я за все восемь лет видела от силы три раза, обвиняет меня в обмане.

А началось все восемь лет назад, когда мне был пятьдесят один год. Я тогда только уволилась из онкологического отделения, где проработала четверть века. Выгорела полностью. Душа превратилась в выжженную пустыню, руки тряслись, а на горизонте маячила крошечная пенсия, на которую невозможно было даже нормально питаться, не то что жить. Я подрабатывала частными уколами и капельницами. Так и познакомилась с Лидией Павловной.

Она жила в соседнем подъезде на третьем этаже. Одинокая, высохшая, с тяжелым сахарным диабетом и трофическими язвами на ногах. Ее единственная дочь погибла в автокатастрофе еще в девяностых, муж давно умер, а из родственников остался только племянник Игорь, живший в другом конце города.

В тот первый день, когда я пришла сделать ей назначенный врачом курс капельниц, Лидия Павловна сидела на кровати и плакала. Она не могла самостоятельно даже перевязать ноги — спина не разгибалась, а суставы пальцев были изуродованы артритом.

— Верочка, милая, — говорила она мне, вытирая слезы желтым носовым платком, — душа на части рвется. Игорь сегодня звонил. Я думала, спросит, как мое здоровье, нужно ли чего. А он с ходу: «Тетя Лида, ты завещание-то написала? А то время сейчас неспокойное, мало ли что. Не чужим же людям квартира останется». Я ему говорю, что мне лекарства нужны, ноги совсем не ходят, а он в ответ: «Ой, теть Лид, мне некогда, у меня на работе завал, кручусь как белка в колесе». И трубку положил.

Мне стало так по-человечески жалко ее, что я осталась после капельницы. Вымыла ей полы, сварила легкий суп, перевязала язвы своими мазями. И стала приходить каждый день. Сначала просто так, по-соседски. Но Лидия Павловна была женщиной гордой. Она понимала, что ее состояние ухудшается, и не хотела быть бесплатной обузой.

Через полгода такого ухода она сама завела разговор о договоре пожизненной ренты.

— Вера, я не хочу в дом престарелых, — твердо сказала она тогда, глядя на меня своими выцветшими голубыми глазами. — И Игорю эту квартиру оставлять не хочу. Он пальцем о палец не ударил, чтобы мне помочь. Давай оформим все официально. Ты будешь ухаживать за мной до самой моей смерти, выплачивать мне установленную законом сумму каждый месяц, а после моей кончины квартира перейдет тебе. Я так буду спокойна, что меня не выбросят на улицу.

Я долго сомневалась. Наслушалась историй о том, как тяжело даются такие договоры, как потом родственники судятся. Но Лидия Павловна настояла. Мы пошли к нотариусу — Марине Сергеевне. Той самой, к которой я сидела на прием сегодня. Марина Сергеевна тогда тщательно проверила все медицинские справки Лидии Павловны, долго беседовала с ней с глазу на глаз, чтобы убедиться, что пожилая женщина действует по своей воле и полностью отдает себе отчет в происходящем. Договор был подписан и зарегистрирован по всем правилам закона.

И начались мои восемь лет добровольного плена. Каждый божий день, без выходных и праздников, я начинала с захода к Лидии Павловне. Купить продукты по списку, приготовить свежую еду — ведь при диабете нужна строгая диета. Измерить сахар, сделать укол инсулина. Проверить давление. Перевязать ноги. Два раза в неделю — полная влажная уборка квартиры, стирка белья. Летом я возила ее на такси в поликлинику, зимой вызывала врачей на дом.

Каждую копейку, которую я выплачивала ей по договору ренты, я переводила строго через банк. Лидия Павловна сама завела для этого отдельную сберегательную книжку. Все квитанции, все чеки на лекарства, продукты и коммунальные услуги я бережно складывала в отдельную большую папку. Словно чувствовала, что этот день настанет.

Игорь за эти восемь лет не появился ни разу. Пару раз звонил, требовал у тетки денег в долг. Получив отказ, кричал в трубку, что она «старая эгоистка» и «с собой в могилу все равно ничего не унесешь». Лидия Павловна после этих звонков по два дня лежала с высоким давлением, а я отпаивала ее успокоительными.

Три года назад у нее случился первый инсульт. Это была страшная ночь. Я прибежала на ее звонок — она успела нажать кнопку быстрого набора на телефоне, которую я ей настроила. Лидия Павловна лежала на полу в прихожей, мычала и не могла подняться. Я вызвала скорую, бросилась помогать врачам.

В ту ночь я испугалась так, что у меня самой прихватило сердце. Я выбежала на лестничную площадку, чтобы позвать на помощь хоть кого-то из соседей — нужно было помочь донести Лидию Павловну до машины скорой помощи на носилках. Навстречу мне вышла Тамара из сорок второй квартиры, местная активистка и любительница поболтать на лавочке.

— Тамара, помоги! — взмолилась я. — У Лидии Павловны инсульт. Нужно мужиков из твоего подъезда кликнуть, на носилках спустить.

Тамара поджала губы, смерила меня недовольным взглядом и ответила:

— А что это ты, Вера, за нее так радеешь? Квартирку присмотреть решила? Знаем мы вас, приживалок. У нее племянник есть, вот пусть он и таскает.

— Тамара, да какой племянник! — закричала я в отчаянии. — Он в другом конце города живет, на звонки не отвечает! Человек умирает, помоги!

Тамара тогда нехотя, но помогла — достучалась до соседа со второго этажа. Но с тех пор в подъезде поползли грязные слухи. Тамара на каждом углу шептала, что я «окрутила глупую старуху» и «жду не дождусь, когда она освободит метры».

Лидия Павловна тогда выкарабкалась, но ходить почти перестала. Вот тогда-то я и купила ей эти злосчастные синие тапочки. Из-за сильных отеков ее ноги не влезали ни в одну нормальную обувь. Мне пришлось аккуратно разрезать ножницами боковины тапочек и вшить туда широкие мягкие резинки, чтобы они не сдавливали ступни. Лидия Павловна очень любила эти тапочки. Называла их своими «облаками».

Две недели назад Лидии Павловны не стало. Она умерла тихо, во сне, на восемьдесят третьем году жизни. Я нашла ее утром, когда пришла делать очередной укол.

Все заботы по организации похорон легли на мои плечи. Я покупала гроб, договаривалась на кладбище, оплачивала поминки. Игорь на похороны явился. Пришел под самый конец, когда гроб уже опускали в могилу. Стоял в стороне, пряча глаза под черным капюшоном своей куртки. К могиле даже не подошел, цветы не положил.

Зато сразу после поминок, прямо на улице у кафе, он подошел ко мне.

— Ну что, Вера, — сказал он, обдавая меня запахом дешевого табака и перегара. — Спасибо, конечно, что закопала старуху. А теперь давай ключи от квартиры. Мне нужно там порядок навести, вещи ее разобрать.

— Игорь, какие ключи? — устало ответила я. — Квартира оформлена на меня по договору ренты уже восемь лет. Все документы в порядке. Я полноправный собственник.

Игорь злобно прищурился, его лицо пошло красными пятнами.

— Собственник она! Ты старуху недееспособную обобрала! Мы этот твой липовый договор в два счета аннулируем. Я уже с юристом поговорил. Ты у меня еще за каждую копейку ответишь, которую у нее из пенсии воровала! Жди повестку.

И он действительно начал войну. Но не в суде — видимо, юристы объяснили ему, что законных оснований мало. Он решил действовать через соседей, морально уничтожая меня. Игорь каждый день приезжал в наш подъезд. Он сидел на лавочке с Тамарой и другими старушками, разливался соловьем, раздавал им дешевые конфеты и со слезами на глазах рассказывал, как я не подпускала его к любимой тетушке.

— Представляете, баб Том, — жаловался он, картинно вытирая глаза рукавом своей красной куртки, — я к ней со всей душой, с гостинцами приезжал. А эта змея Вера дверь мне не открывала, говорила, что тетя Лида спит или видеть меня не хочет. Телефоны блокировала. Тетка-то совсем слабая была, таблетками ее закармливали, она собственного имени под конец не помнила. А Вера подсунула ей бумажку на подпись. Разве так можно? Родную кровь без наследства оставить!

Соседи, подстрекаемые Тамарой, устроили мне настоящую обструкцию. Стоило мне выйти из подъезда, как они замолкали и провожали меня презрительными взглядами. Пару раз мне в спину летело злобное: «Ишь, убийца в белом халате, извела старуху ради метров!»

Я плакала по ночам в своей коммуналке. Мне было невыносимо стыдно, хотя я знала, что чиста перед Богом и людьми. Моя привычка быть для всех «удобной Верой», которая никогда не спорит, всегда уступает и просит прощения даже тогда, когда не виновата, сыграла со мной злую шутку. Я всерьез думала: «Может, действительно отдать ему эту квартиру? Пусть подавится. Зато шептаться за спиной перестанут».

Но однажды вечером, когда я пришла в квартиру Лидии Павловны, чтобы полить ее любимую герань на подоконнике, я села на край ее пустой кровати. В комнате пахло валерианой и лавандовым мылом — этот запах всегда ассоциировался у меня со спокойствием. Я открыла старый комод, чтобы сложить постельное белье, и наткнулась на небольшую деревянную шкатулку, которую Лидия Павловна хранила среди своих платков.

Внутри лежали старые фотографии, орденские книжки ее покойного мужа-фронтовика и толстая общая тетрадь в клеточку. Я открыла ее и поняла, что это был дневник, который Лидия Павловна вела последние годы.

Строчки были неровными, написанными прыгающим почерком человека, чьи руки плохо слушались. Я начала читать, и слезы сами покатились по моим щекам.

«14 мая. Сегодня Верочка принесла мне домашний суп-пюре из кабачков. Ноги совсем не держат, язвы опять потекли. Вера промывала их два часа, ни разу не поморщилась, только ласково меня по голове гладила. Звонила Игорю. Сказала, что мне очень тяжело, попросила привезти специальные пластыри. Он наорал на меня, сказал, что я из него жилы тяну и постоянно ною. Написал мне смс, чтобы я больше не звонила по пустякам. Господи, за что мне такой родственник? Одно утешение — Вера. Она мне как дочь, которую я потеряла»

Я перелистнула несколько страниц назад. Записи были полны подобных откровений. Каждая дата — как хроника моей заботы и его абсолютного, ледяного равнодушия. Но самым главным открытием стал старый кнопочный мобильный телефон, который лежал на самом дне шкатулки. Лидия Павловна плохо разбиралась в современных смартфонах, поэтому я купила ей простой аппарат с большими кнопками. На нем была функция диктофона — я сама научила ее пользоваться ею, чтобы она могла записывать свои мысли или напоминания, когда забывала лекарства.

Я включила телефон, зашла в меню аудиозаписей и увидела файл под названием «Для Веры». Нажала кнопку воспроизведения. Из динамика раздался тихий, немного хриплый, но абсолютно четкий и узнаваемый голос Лидии Павловны:

«Верочка, девочка моя. Если ты слушаешь эту запись, значит, меня уже нет на этом свете. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделала. Ты подарила мне восемь лет спокойной, достойной старости в моем собственном доме. Я знаю Игоря. Он жадный, жестокий и хитрый. Как только меня не станет, он прибежит за этой квартирой. Он будет врать, клеветать на тебя, давить на жалость. Заклинаю тебя, Верочка, не отдавай ему ничего! Не верь его слезам. Квартира — твоя по праву и по закону. Ты заработала ее своим святым трудом, своими слезами и терпением. Будь сильной, дочка. Не позволяй ему растоптать мою волю»

Эта запись перевернула все в моей душе. Чувство вины и стыда испарилось, уступив место глухой, праведной ярости. Я поняла, что если я сейчас отступлю и отдам квартиру Игорю, я предам не только себя, но и память о Лидии Павловне, которая так верила в меня.

На следующий день я столкнулась в подъезде с Тамарой. Она стояла у почтовых ящиков, перебирая рекламные листовки.

— Тамара, — твердо позвала я ее.

Она повернулась, напустив на себя высокомерный вид, и демонстративно отвернулась.

— Чего тебе, Вера? Мне с тобой разговаривать не о чем. Обворовала сироту, теперь радуешься?

— Сироту? — я горько усмехнулась. — Пятидесятитрехлетнего здорового мужика, который за восемь лет ни разу тетку не проведал? Пойдем со мной, Тамара. Я тебе кое-что покажу. Прямо сейчас. Или ты боишься правду узнать?

Мой тон был настолько необычным — вместо привычного робкого лепета я говорила жестко и уверенно, — что Тамара растерялась. Она молча пошла за мной в квартиру Лидии Павловны.

Я усадила ее за кухонный стол, открыла тетрадь-дневник и положила перед ней. А затем включила запись на кнопочном телефоне.

Тамара слушала молча. Сначала ее лицо выражало скепсис, но по мере того, как звучал голос покойной Лидии Павловны, ее глаза расширялись, а щеки покрывались пунцовыми пятнами. Когда запись закончилась, в кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как на стене тикают старые часы с маятником.

— Тамара, — тихо сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Ты ведь помнишь ту ночь, когда у нее случился инсульт? Ты ведь сама звонила Игорю. Скажи мне честно, что он тебе ответил? Только не ври, я все равно знаю.

Тамара опустила голову, ее пальцы судорожно теребили край кухонной клеенки.

— Ну… он сказал, что выпил пива и за руль не сядет, — прошептала она, не поднимая глаз. — Сказал, чтобы мы скорую вызывали и его не дергали, потому что ему завтра на работу рано вставать. Я тогда… я тогда не стала тебе говорить, Вера. Думала, мало ли, погорячился парень. Родственник все-таки…

— Вот именно, родственник, — отрезала я. — А я эту женщину на себе таскала. Мыла ее, раны ее гниющие обрабатывала, когда от запаха в комнате дышать нечем было. И копейки у нее не взяла сверх договора ренты, наоборот, свои докладывала, когда лекарства дорожали. Так кто из нас вор, Тамара?

Тамара молчала. Ей было искренне стыдно. Она поднялась со стула, неловко поправила платок на голове и тихо сказала:

— Прости меня, Вера. Бес попутал. Игорь так жалостно пел на лавочке… Я ведь не знала всего этого. Перед соседями я сама поговорю, обещаю. Никто больше слова дурного в твой адрес не скажет.

Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. И действительно, на следующий день косые взгляды прекратились. Соседки на лавочке при моем появлении больше не шептались, а наоборот, вежливо здоровались и отводили глаза.

И вот теперь настал решающий день — встреча у нотариуса для окончательного оформления прав собственности после смерти получателя ренты. Игорь решил пойти до конца и устроить шоу прямо в кабинете у Марины Сергеевны.

Дверь кабинета открылась, и строгий голос секретаря произнес:

— Вера Ивановна, Игорь Викторович, проходите. Марина Сергеевна вас ждет.

Игорь тут же вскочил со стула, схватил синие байковые тапочки в руки и первым протиснулся в дверь, едва не задев меня плечом своей красной куртки. Я спокойно вошла следом, держа в руках свою кожаную папку.

Кабинет нотариуса был светлым, просторным, с большими окнами, через которые лился яркий солнечный свет. За массивным столом из темного дерева сидела Марина Сергеевна — строгая, ухоженная женщина сорок шести лет в безупречном деловом костюме. Она внимательно посмотрела на нас через очки в тонкой золотой оправе.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — спокойно произнесла она, указывая на два кожаных кресла перед столом.

Игорь с ходу, даже не сев в кресло, с размаху бросил грязные синие тапочки прямо на полированную поверхность стола Марины Сергеевны, рядом с аккуратными стопками документов.

— Вот! Посмотрите на это, Марина Сергеевна! — громко, с наигранным надрывом закричал он. — Посмотрите, в чем моя тетка ходила! Эта так называемая «сиделка» Вера довела ее до животного состояния! Человек с ума сошел под конец жизни, в этих рваных калошах по квартире шаркал! Она не соображала, что делает, когда этот ваш договор ренты подписывала! Я требую провести экспертизу! Это мошенничество! Моя тетка была полностью недееспособна, ее заставили!

Марина Сергеевна даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд с разгоряченного лица Игоря на тапочки, лежащие на ее столе, а затем на меня. В ее глазах не было ни капли сочувствия к Игорю, лишь холодный профессионализм.

— Игорь Викторович, — ледяным тоном произнесла она. — Во-первых, немедленно уберите посторонние предметы с моего рабочего стола. Во-вторых, понизьте тон. Вы находитесь в государственном учреждении, а не на базаре.

Игорь нехотя сгреб тапочки со стола и прижал их к груди, продолжая злобно сопеть.

Я молча пододвинула свое кресло, села и положила перед нотариусом свою папку.

— Марина Сергеевна, — спокойно сказала я, глядя прямо на нотариуса. — Восемь лет назад, когда мы с Лидией Павловной подписывали этот договор, вы лично беседовали с ней. Вы запрашивали справку из психоневрологического диспансера, подтверждающую ее полную дееспособность. Эта справка есть в деле.

— Да, разумеется, — кивнула Марина Сергеевна, открывая объемистую папку на компьютере. — Все архивные документы у меня перед глазами. На момент заключения договора пожизненной ренты Лидия Павловна была абсолютно дееспособна, отдавала себе отчет в своих действиях. Сделка была совершена в строгом соответствии с законодательством Российской Федерации.

— Но она потом свихнулась! — снова закричал Игорь, подавшись вперед. — За восемь лет она превратилась в овощ! Вера ее пичкала психотропными веществами! Она изолировала ее от родственников! Я, родной племянник, не мог до нее дозвониться!

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется абсолютное, звенящее спокойствие. Я посмотрела на Игоря — на его бегающие глаза, на его ярко-красную куртку, которая сейчас казалась символом его собственной бессильной злобы.

— Эти тапочки, которые ты притащил, Игорь, — тихо, но так, что каждое слово отчетливо прозвучало в тишине кабинета, заговорила я. — Я купила их Лидии Павловне три года назад. Сама. На свои деньги. Потому что из-за почечной и сердечной недостаточности ее ноги отекли так, что превратились в сплошные раны. Ни одна фабричная обувь на нее не налезала. Я сама, своими руками, разрезала эти тапочки по бокам и вшивала туда резинки, чтобы ей не было больно ходить. Ты принес их сюда как доказательство ее безумия? Нет, Игорь. Это доказательство твоей абсолютной, беспредельной слепоты.

Я открыла свою папку и достала из нее аккуратную стопку бумаг.

— Вот выписки со сберегательной книжки Лидии Павловны, — я положила их на стол перед Мариной Сергеевной. — Сюда каждый месяц, без единой задержки, перечислялись платежи по договору ренты. За все восемь лет. Вот чеки на покупку лекарств, специализированного питания, средств ухода. Вот счета из платных клиник за вызовы профильных врачей на дом. Я вела строгий учет каждой копейки. А вот квитанции об оплате ритуальных услуг. Похороны Лидии Павловны полностью оплатила я. Ты, Игорь, не дал ни рубля.

Игорь занервничал, его лицо покрылось испариной. Он попытался перебить меня:

— Да мало ли что ты там оплачивала! Ты квартиру за это получила! Миллионы в карман положила!

— Квартиру я не получила просто так, — жестко оборвала я его. — Я ее заработала. Каждым днем своей жизни за эти восемь лет. Когда я не спала ночами, дежуря у ее постели после инсульта. Когда отмывала ее после приступов. Когда выслушивала ее слезы из-за того, что родной племянник за несколько лет ни разу не приехал даже привезти ей пачку чая. Лидия Павловна больше всего на свете боялась остаться товаром в семейном споре. Она боялась, что ты сдашь ее в дом престарелых, как только получишь права на квартиру. И она защитила себя, подписав этот договор со мной.

Я достала из сумки старый кнопочный телефон и положила его на стол перед нотариусом.

— Марина Сергеевна, здесь есть аудиозапись, которую Лидия Павловна сделала незадолго до смерти. Она знала, что Игорь устроит этот спектакль. Пожалуйста, послушайте.

Я нажала на кнопку воспроизведения. В тишине кабинета снова раздался хриплый, уставший, но абсолютно ясный голос покойной старушки. Она обращалась ко мне, просила быть сильной, не отдавать квартиру Игорю и подтверждала, что ее решение передать жилье мне было осознанным и добровольным до самого последнего вздоха.

Когда запись закончилась, Марина Сергеевна медленно сняла очки, аккуратно сложила их на стол и посмотрела на Игоря.

— Ну что ж, Игорь Викторович, — тихо, но свинцово-тяжело произнесла она. — С юридической точки зрения у меня нет ни единого сомнения в законности и чистоте данного договора ренты. Все обязательства Верой Ивановной были выполнены в полном объеме и даже сверх того. Никаких оснований для оспаривания сделки нет и быть не может. Любой суд отклонит ваш иск в первом же заседании. Я официально подтверждаю переход права собственности на квартиру Веры Ивановны.

Игорь вскочил с кресла. Его лицо было багровым от ярости, дыхание — прерывистым.

— Да вы все тут заодно! — закричал он, брызжа слюной. — Сговорились! Я до генеральной прокуратуры дойду! Вы у меня все сядете!

— Свободны, Игорь Викторович, — холодно произнесла Марина Сергеевна, даже не глядя на него. — И заберите вашу… обувь со стула.

Игорь сгреб синие тапочки, засунул их подмышку и, громко хлопнув дверью, выскочил из кабинета. Его шаги быстро затихли в длинном коридоре.

Я осталась сидеть в кресле, чувствуя, как с моих плеч спадает огромная, невидимая глыба, которую я тащила на себе последние недели. Впервые за все это время мне не было стыдно. Я не чувствовала себя виноватой. Я не хотела просить прощения у этого человека или у осуждающих меня когда-то соседей.

Марина Сергеевна мягко улыбнулась мне и протянула готовые документы.

— Поздравляю вас, Вера Ивановна. Вы все сделали правильно. Вы — удивительно терпеливый и честный человек. Дай бог каждому такую сиделку и такого друга на закате дней. Забирайте документы, теперь вы полноправная хозяйка.

— Спасибо вам, Марина Сергеевна, — искренне поблагодарила я, забирая плотные листы бумаги с гербовой печатью.

Я вышла из нотариальной конторы на залитую ярким весенним солнцем улицу. Воздух был свежим, пахнущим талой водой и первой зеленью. Я шла по тротуару, и в моем кармане приятно звякали ключи от квартиры Лидии Павловны. Теперь это была моя квартира.

Возле подъезда меня ждал неожиданный сюрприз. На лавочке сидела Тамара. Увидев меня, она поднялась навстречу.

— Вера, ну как? — с тревогой спросила она.

— Все в порядке, Тамара. Закон на моей стороне, — спокойно ответила я.

Тамара облегченно вздохнула и улыбнулась:

— Ну и слава Богу! Мы тут с девчонками обсудили… В общем, если помощь какая нужна будет, ремонт там освежить или мебель передвинуть — ты скажи, у меня зять рукастый, поможет. Ты заслужила это жилье, Верочка. Теперь живи спокойно.

— Спасибо, Тамара, — искренне ответила я.

В этот момент у меня зазвонил телефон. На экране высветился незнакомый номер, но я сразу поняла, кто это. Я нажала кнопку ответа и услышала злой голос Игоря:

— Слышь, Вера. Ладно, твоя взяла. Но ты должна быть человеком. У меня сейчас с деньгами туго, из съемной квартиры выселяют. Пусти меня пожить в теткину квартиру хоть на пару месяцев, пока я работу найду. Тебе жалко, что ли? Ты же все равно в своей коммуналке живешь, а эта пустует. Будь людиной, Вера!

Я остановилась посреди двора, посмотрела на окна квартиры на третьем этаже, где на подоконнике ярко алела герань Лидии Павловны. Вспомнила ее наказ, вспомнила ее голос на диктофоне.

И впервые в жизни «удобная Вера» внутри меня окончательно умерла.

— Нет, Игорь, — спокойно и твердо ответила я в трубку. — В эту квартиру ты не зайдешь никогда. Даже на порог. Забудь этот адрес.

Я нажала кнопку отбоя и заблокировала номер. Я повернулась и уверенным шагом вошла в свой подъезд, крепко сжимая в руке ключи. Впереди меня ждала новая, спокойная и абсолютно честная жизнь, за которую мне больше не нужно было ни перед кем оправдываться.

А как вы считаете, Вера поступила правильно, отказав племяннику, или ей стоило проявить родственное милосердие?