Я сидела в офисе и уже мысленно перебирала свои купальники, когда на почту пришло уведомление. «Ваше бронирование №8841 аннулировано по заявлению клиента. Штраф составил 50% от стоимости тура». Моё сердце просто рухнуло куда-то в район пяток. Какие 50 процентов? Какое аннулирование? Мы с Иваном полгода каждую копейку откладывали, во всём себе отказывали!

— Оля, ты чего побледнела? — спросила коллега Катя, заглядывая ко мне в монитор. — Ой, это что, отмена тура? За три дня до вылета?

— Я не знаю, Катя. Я ничего не отменяла. Я сейчас с ума сойду, — мои пальцы дрожали, когда я набирала номер турагентства.

— Алло, Лена! Это Ольга Лаврова. Мне сейчас пришло письмо… Какая отмена? Нет, я не приходила! Нет, Ваня тоже не мог!

— Оля, подожди, не кричи, — голос Лены в трубке звучал растерянно. — Как это не ты? Вчера вечером, за полчаса до закрытия, пришла женщина. С твоим паспортом. Сказала, что у вас форс-мажор, муж заболел, лететь не можете. Она была в медицинской маске, сказала, что сама боится заразиться.

— Лена, какая маска? Какая женщина? — я почти кричала на весь опенспейс. — Я вчера до восьми вечера на совещании была! У меня паспорт дома лежит… Или не лежит?

В голове вспыхнула картинка: три дня назад свекровь, Нина Васильевна, заходила к нам «на чай». И очень настойчиво просила мой паспорт, мол, нужно данные обновить для оформления какой-то доли на даче, которую она якобы на нас переписать решила.

— Лена, опиши её! — потребовала я.

— Ну, среднего роста, плотненькая такая. В светлом плаще. Оля, она паспорт твой предъявила! Фотография совпадает, ну, почти. Она сказала, что на фото моложе, а сейчас немного поправилась. Мы и подумать не могли…

— Это была она, — прошептала я. — Господи, она это сделала.

— Кто «она»? — не поняла Лена.

— Свекровь моя. Нина Васильевна.

Я бросила трубку и тут же набрала номер своей лучшей подруги Светы. Мне нужно было выговориться, иначе я бы просто взорвалась прямо на рабочем месте.

— Света, ты не поверишь! — выпалила я, как только она ответила.

— Оль, ты чего так дышишь? Что случилось?

— Нина Васильевна отменила нашу Турцию! Она пришла в агентство с моим паспортом и написала отказ!

— Да ладно? Ты серьезно? Она что, совсем из ума выжила? — ахнула Света.

— Света, нам вернут только половину денег! Половину! Это двести тысяч просто в трубу! Мы на этот отель полгода копили, Ваня на вторую работу устроился, я премии все откладывала.

— А зачем ей это? Она что, думает, вы теперь с ней на дачу поедете?

— Именно так она и думает! Она же все уши прожужжала: «Ой, картошка зарастает, ой, жук колорадский лютует, помощников нет». Мы ей сто раз говорили: Нина Васильевна, мы в этом году на море, мы устали как собаки. А она всё своё: «Море ваше — это зараза и трата денег, а свой огород — это здоровье».

— Ну и ну… А Ваня знает?

— Нет ещё, боюсь ему звонить. Он же её любит, жалеет всегда. Скажет еще: «Ну, мама старая, мама не подумала».

— Нет, Оль, тут «не подумала» не прокатит. Это воровство паспорта и мошенничество. Звони мужу, пусть сам с этой «садовницей» разбирается.

Я поблагодарила Свету и набрала Ваню. Голос у меня срывался.

— Ваня, ты присядь, если стоишь, — начала я.

— Оль, что за тон? Что-то с мамой?

— С мамой всё отлично, Ваня. А вот с нашим отпуском — беда. Твоя мама аннулировала наш тур. Тайком. С моим паспортом сходила в агентство.

В трубке повисла тишина. Долгая, тяжелая тишина. Я слышала только тяжелое дыхание мужа.

— Оля, ты что-то путаешь, — наконец выдавил он. — Зачем ей это? Она не могла.

— Ваня, мне из агентства позвонили! Там камера есть, там Лена её узнала по описанию. Она вчера там была! Твой паспорт ей не нужен был, она от моего имени заявление написала, типа я — основной заказчик. Понимаешь? Мы потеряли двести тысяч рублей!

— Я сейчас ей позвоню, — глухо сказал Ваня. — Жди меня дома. Я отпрошусь.

Вечером на нашей кухне было жарко. Иван привез Нину Васильевну к нам. Она зашла с таким видом, будто совершила великий подвиг, сияла как начищенный самовар.

— Ну что вы на меня так смотрите? — начала она, не дожидаясь вопросов. — Да, сходила. Да, отменила. И правильно сделала!

— Мама, ты в своем уме? — Ваня сорвался на крик, чего я раньше почти не слышала. — Ты зачем паспорт Ольги взяла? Ты зачем в агентство поперлась?

— А затем! — Нина Васильевна хлопнула ладонью по столу. — Совсем стыд потеряли! Мать в деревне одна корячится, спину не разгибает, огород зарос, картошку копать пора! А они по курортам собрались, по заграницам! Деньги им девать некуда!

— Это наши деньги, Нина Васильевна! — вклинилась я. — Наши! Мы их заработали!

— Заработали они… Тьфу! — свекровь брезгливо сморщилась. — На материном горбу заработали? Я вам сколько банок огурцов зимой отдала? А картошку кто вам мешками возил? Это всё труд! А вы — неблагодарные. Вот там, на грядках, и отдохнёте на свежем воздухе. И деньги целее будут, и польза для здоровья.

— Какие деньги целее, мама? — Ваня схватился за голову. — Нам вернули только половину! Ты сейчас своими руками выбросила в помойку двести тысяч! Ты это понимаешь?

— Ой, да не ври, — отмахнулась она. — Половину им вернули… Всё вернут, если поскандалить. Я Лене этой так и сказала: «У людей горе, лететь не могут». Она баба понимающая.

— Нина Васильевна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Лена — профессионал. Есть договор. Мы потеряли огромную сумму. И самое главное — вы украли наш отпуск. Вы понимаете, что вы совершили преступление?

— Преступление? Своё же дитя от глупости спасти — это преступление? — она картинно прижала руки к груди. — Да я ночей не спала, думала, как вы там в этой Турции отравитесь или еще чего. А тут — своё, родное, под боком. Картошечка, укропчик…

— Мама, замолчи, — прервал её Иван. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты едешь домой. Завтра утром ты выставляешь на продажу свой гараж. Тот самый, старый, в кооперативе «Спутник».

— Что? — Нина Васильевна аж подпрыгнула. — Гараж? Да ты что, Ваня? Там же у отца инструменты, там соленья мои стоят! Ни за что!

— Или ты продаешь гараж и возвращаешь нам двести тысяч, или я пишу заявление в полицию на мошенничество и кражу паспорта, — отчеканил Ваня. — Я не шучу, мама.

— На мать? В полицию? — она зашлась в истеричном плаче. — Оля, ты посмотри, кого ты из него вырастила! Он родную мать в тюрьму хочет упечь из-за каких-то турецких берегов!

— Я его не растила, Нина Васильевна, это вы его растили, — ответила я. — И он прав. Вы поступили подло. Вы нас за людей не считаете, только за бесплатную рабочую силу на своих грядках.

— Да я для вас старалась! Чтобы вы в деревне побыли, чтобы свежего воздуха глотнули!

— Мы хотели глотнуть морского воздуха, мама! — Ваня стоял на своём. — Короче так. Завтра я жду документы на гараж. У меня есть покупатель, мой коллега давно искал там место. Как раз за двести пятьдесят отдадим быстро. Двести нам, пятьдесят тебе на картошку. Если нет — я иду в дежурную часть. Оля, дай мне её плащ.

— Ирод! — закричала свекровь, хватая плащ. — Ноги твоей в моей деревне больше не будет! Картошку сам покупать будешь в магазине, химию эту!

— Вот и отлично, мама. Буду покупать химию, но зато не буду чувствовать себя рабом на галерах. Прощай.

Когда дверь за ней захлопнулась, Ваня просто сел на пол в прихожей и закрыл лицо руками. Я присела рядом.

— Ты правда готов был заявить на неё? — тихо спросила я.

— Нет, конечно, — вздохнул он. — Но она должна была понять, что это конец. Оль, я завтра возьму кредит, добавлю к тем деньгам, что остались, и мы купим новый тур. Прямо завтра. На ближайший рейс. Пусть дороже, пусть в другой отель, но мы улетим.

— Ваня, а как же гараж?

— А гараж она продаст. Я прослежу. И деньги я у неё заберу. Не для себя — в банк положу на её же имя, на черный день, чтобы больше не было соблазна нам жизнь портить своими «благими намерениями».

Через три дня мы всё-таки летели в самолете. В чемодане лежал мой паспорт, который я теперь не выпускала из рук. Ваня спал на моем плече, а я смотрела в иллюминатор и думала: какая всё-таки тонкая грань между «заботой» и полным разрушением чужой жизни. Нина Васильевна потом еще долго звонила, проклинала нас, пыталась давить на жалость, говорила, что огород зарос лебедой и теперь всё пропадет.

Но знаете что? Нам впервые в жизни было всё равно. Потому что впереди было море, а сзади — навсегда закрытая дверь в ту деревню, где нас ценили меньше, чем мешок картошки.