— Сюрприз! — крикнула я, распахивая дверь нашей спальни с огромным букетом лилий в руках.

Вместо радостного лица Димы я увидела две пары испуганных глаз. Мой муж и моя лучшая подруга Машка, с которой мы сидели за одной партой с пятого класса, были в нашей постели. В моей постели. На моих любимых шелковых простынях, которые я купила специально к десятилетию нашей свадьбы.

— Катя? — Дима вскочил, путаясь в пододеяльнике. — Ты же должна была быть у мамы до вечера!

— У мамы? — я почувствовала, как букет выскальзывает из рук. — То есть, если бы я была у мамы, то всё было бы нормально? Дима, сегодня десять лет! Десять лет, как мы расписались!

— Катюш, успокойся, — Маша начала торопливо натягивать на себя одежду. — Не делай сцен. Мы просто… мы просто разговаривали.

— Разговаривали? — я шагнула к ней, чувствуя, как внутри всё закипает. — В нижнем белье под одеялом? Ты мне двадцать лет в глаза смотрела, Маша! Мы же как сестры были!

— Ну, раз уж ты всё равно узнала, — Маша вдруг перестала суетиться и посмотрела на меня с каким-то странным вызовом. — Хватит строить из себя жертву. Тебе же Дима давно говорил, что ему скучно.

— Что ты сейчас сказала? — я не поверила своим ушам. — Скучно? Дима, это правда?

Муж наконец натянул брюки и уселся на край кровати, пряча глаза.

— Кать, ну правда. Ты в последнее время только о работе и о занавесках говоришь. Маша меня хотя бы слушает.

— Слушает? — я рассмеялась, и этот смех прозвучал как истерика. — Конечно, она тебя слушает! Она же год слушала меня! Каждый раз, когда мы с тобой ругались, я бежала к ней. Я рыдала у неё на кухне, рассказывала, как мне больно, как я хочу спасти наш брак. Маша, ты же мне советы давала!

— И очень дельные советы, — ухмыльнулась Маша, застегивая блузку. — Я же говорила тебе больше молчать и не лезть к нему с расспросами. А Диме в это время говорила, что ты просто на него забила.

— Ты… ты всё это время врала мне в лицо? — я сделала шаг назад, ощущая тошноту. — Ты шпионила за мной?

— Я не шпионила, Кать. Я просто помогала хорошему человеку почувствовать себя нужным. Пока ты пилила его за немытую чашку, я спрашивала, как у него дела на работе.

— За немытую чашку? — я сорвалась на крик. — Дима, ты серьёзно? Ты променял десять лет жизни на то, что она не просит тебя мыть посуду в её квартире?

— Да при чём тут посуда! — Дима наконец поднял голову и в его глазах я увидела злость. — Ты стала невыносимой. Вечно недовольная, вечно уставшая. А Маша всегда на позитиве.

— Конечно, она на позитиве! — я ткнула пальцем в подругу. — У неё нет ипотеки, которую мы тянем вместе. У неё нет твоей мамы с её вечными советами, которую я терплю ради тебя. У неё нет быта! Она просто сливки снимает!

— Ой, только не надо этих драм, — Маша взяла свою сумку. — Дима, я, пожалуй, пойду. Пусть она перебесится.

— Никуда ты не пойдешь! — я преградила ей путь. — Вы сейчас оба выйдете из этой квартиры. Дима, бери свои вещи и уходи.

— В смысле «уходи»? — Дима опешил. — Кать, это и мой дом тоже.

— Твой? — я горько усмехнулась. — Давай вспомним, на чьи деньги куплена эта квартира. Мои родители дали первый взнос, а ипотеку я закрыла наследством от бабушки. Твоего тут — только телевизор и этот вонючий пододеяльник.

— Ты не имеешь права меня выгонять на ночь глядя! — Дима начал переходить на крик.

— Имею. И прямо сейчас. Или я звоню твоему начальнику. Как его там? Виталий Сергеевич? Он ведь такой поборник семейных ценностей, да? Интересно, что он скажет, когда узнает, почему его лучший менеджер переехал жить к любовнице.

Дима побледнел. Его карьера была единственным, чем он дорожил по-настоящему.

— Ты этого не сделаешь.

— Проверь, — я достала телефон. — Маша, ты тоже хочешь послушать? Твоя мама, кстати, до сих пор думает, что ты святая. Может, ей тоже позвонить?

Маша скривилась, её уверенность куда-то испарилась.

— Ты сумасшедшая, — бросила она. — Пошли, Дим. Пусть сидит тут одна со своими стенами.

Они ушли. Дверь захлопнулась, и я просто сползла по стене. Лилии валялись на полу, их сильный аромат душил меня. Десять лет. Две тысячи семьсот сорок дней. И всё это время я думала, что у меня есть крепость. А оказалось — картонный домик.

Через час я позвонила своей сестре Оле. Мне нужно было выговориться, иначе я бы просто вскрыла себе вены этим самым подарочным ножом для торта.

— Алло, Оля? — голос дрожал.

— Кать? Что случилось? Ты чего плачешь? — сестра сразу почувствовала неладное.

— Я застала их. Диму и Машку. Прямо в нашей спальне.

— Что?! — на том конце провода послышался грохот, видимо, Оля что-то уронила. — Какая Машка? Твоя Машка?!

— Да. Она сказала, что они уже год вместе. И что она всё это время передавала ему мои жалобы, выворачивая их так, чтобы он меня ненавидел.

— Тварь… Какая же она тварь! — Оля кипела от возмущения. — Катька, держись. Я сейчас приеду.

— Не надо, Оль. Я хочу побыть одна. Я его выставила.

— Правильно сделала! А он что?

— Пытался качать права. Говорил, что я скучная. Оля, я правда скучная?

— Ты нормальная! Ты живая! — кричала сестра в трубку. — Ты работала на двух работах, пока он «искал себя» в тридцать лет! Ты тащила на себе всё! Конечно, ты уставала! А Машка… она же всегда была приспособленкой.

— Я ей доверяла больше, чем себе, — я закрыла глаза. — Когда у нас с Димой начались проблемы с деньгами три года назад, она же первая прибежала. Сказала: «Катюш, не пили его, мужики этого не любят». И я молчала. А она, оказывается, в это время ему шептала, что я просто нашла себе кого-то побогаче, раз мне денег не хватает.

— Господи, Катя, откуда ты это знаешь? — спросила Оля.

— Она сама сейчас проболталась. С такой гордостью, понимаешь? Будто она великий стратег.

— Слушай меня внимательно, — голос сестры стал холодным и решительным. — Ты завтра же идешь к юристу. Машина на кого оформлена?

— На Диму. Но мы её покупали в браке.

— Нет, дорогая. Вспоминай. Ты же продала свою старую машину, которую тебе папа дарил, и добавила свои премиальные. У тебя чеки сохранились?

— Кажется, да. В папке с документами.

— Отлично. Мы эту машину у него заберем. И пусть он на своей «позитивной» Машке ездит на метро.

— Оль, мне так больно. Я не про машину сейчас думаю.

— А ты начни думать о машине. Это помогает. Не давай им шанса выйти сухими из воды. Он тебя предал, она тебя предала. Это двойной удар.

Мы проговорили с сестрой почти до утра. Она вспоминала все странные моменты, на которые я закрывала глаза. Как Маша приходила к нам в слишком коротких юбках. Как Дима задерживался на работе именно в те дни, когда Маша «случайно» была неподалеку.

— Помнишь мой день рождения в прошлом году? — спросила Оля. — Маша тогда всё время крутилась возле Димы, а когда ты подошла, она резко начала расспрашивать тебя про твой гастрит. Громко так, чтобы все слышали.

— Да… я еще подумала, какая она заботливая. — я потерла виски. — А она просто хотела показать ему, какая я «проблемная» и «больная» на фоне её цветущего вида.

— Именно! Это была методичная работа по уничтожению твоей семьи.

Утром в дверь позвонили. Я думала, это Оля, но на пороге стоял Дима. Вид у него был помятый, в руках — пакет из супермаркета.

— Кать, давай поговорим спокойно, — начал он, пытаясь протиснуться в квартиру.

— О чём? — я не двинулась с места.

— Ну, мы вчера погорячились. Оба. Маша… она просто подвернулась под руку. Я не хотел тебя обижать.

— «Подвернулась под руку» в течение года? — я скрестила руки на груди. — Дима, уходи. Я уже собираю твои вещи.

— Кать, ну куда я пойду? К Машке? У неё однушка, там её мама вечно ошивается.

Я не выдержала и расхохоталась.

— Ах, вот оно что! Праздник «позитива» закончился, когда встал вопрос о жилплощади?

— Ну зачем ты так… Мы же десять лет вместе. Мы же родные люди.

— Родные люди не спят с лучшими подругами в день годовщины, Дима. Родные люди не обсуждают за спиной, какая жена «невыносимая», получая от этой жены ужины и чистые рубашки.

— Я извинюсь. Я перед твоими родителями извинюсь! — он сделал шаг вперед. — Только не выгоняй. Давай попробуем сначала.

— Сначала? — я посмотрела ему в глаза. — Хорошо. Давай сначала. Расскажи мне, сколько раз ты был у неё в этом месяце?

Дима замялся.

— Ну… раза четыре.

— А она тебе рассказывала, как я плакала, когда думала, что у тебя проблемы со здоровьем, потому что ты стал ко мне холоден?

— Говорила что-то такое… — буркнул он.

— И что ты ей отвечал?

— Катя, ну какая разница!

— Нет, есть разница! Она мне сказала вчера, что ты смеялся. Ты смеялся над моими слезами вместе с ней!

Дима отвел взгляд. Это было правдой. Мой мир, и так уже разрушенный, превратился в мелкую пыль.

— У тебя десять минут, чтобы забрать самое необходимое, — сказала я ледяным голосом. — Остальное выкину на помойку.

— Ты не посмеешь! Там мой ноутбук! Мои костюмы!

— Девять минут пятьдесят секунд, — я включила таймер на телефоне.

Дима метался по квартире, закидывая вещи в чемодан. Он ругался, проклинал меня, называл истеричкой. А я стояла и смотрела на него, как на незнакомого человека. Как я могла прожить с этим существом десять лет?

Когда он уже стоял в дверях с двумя чемоданами, я сказала:

— Ключи от машины положи на комод.

— С чего это?! — взвился он. — Машина моя!

— Машина куплена в браке, и у меня есть все доказательства, что большая часть денег — моя добричная собственность. Если ты сейчас не оставишь ключи, я завтра же подаю на арест имущества. И ты вообще ничего не получишь при разделе.

— Ты стерва, Кать! Настоящая стерва! — он швырнул ключи так, что они едва не попали мне в лицо.

— Спасибо за комплимент, — ответила я и закрыла дверь.

Вечером мне написала Маша.

«Счастлива? Ты сломала ему жизнь. Ему негде жить, он спит у меня на раскладушке. Ты всегда была эгоисткой, Катька. Надеюсь, ты сгниешь в своей пустой квартире».

Я перечитала сообщение три раза. Раньше я бы начала оправдываться, плакать, объяснять. Но сейчас я просто нажала кнопку «Заблокировать». А потом заблокировала её во всех соцсетях.

Через неделю я сидела в кафе с юристом.

— Екатерина Дмитриевна, — улыбнулся пожилой адвокат, — ваш муж пытается доказать, что машина была подарена ему лично, но у нас есть выписка с вашего счета. Шансов у него ноль.

— А квартира?

— Квартира ваша на сто процентов. Ваше наследство не делится при разводе. Так что можете спать спокойно.

Когда я вышла из офиса, ярко светило солнце. Я села в свою машину — ту самую, из-за которой Дима так орал. На пассажирском сиденье лежал мой новый паспорт. Я вернула себе девичью фамилию.

Мне было тридцать три года. У меня не было мужа и не было лучшей подруги. Зато у меня наконец-то появилась я сама.

Я завела мотор и поехала в торговый центр. Мне очень хотелось купить новые простыни. Белоснежные, чистые, на которых никогда не будет чужих людей.

Проезжая мимо автобусной остановки, я увидела Диму. Он стоял с облезлым портфелем, хмурый и какой-то обмякший. Рядом с ним стояла Маша, что-то эмоционально ему выговаривая и размахивая руками. Видимо, жизнь на раскладушке в однушке с мамой оказалась не такой «позитивной», как они представляли.

Я прибавила звук в радио и проехала мимо, даже не притормозив.

Справедливость — это не когда злу воздается злом. Справедливость — это когда ты наконец-то перестаешь кормить своей энергией тех, кто тебя не достоин.

Вечером мы с Олей пили вино на моей кухне.

— Ну что, — Оля подняла бокал. — За новую жизнь?

— За новую жизнь, — согласилась я. — Знаешь, я сегодня впервые за долгое время спала без снотворного.

— Это потому, что совесть чиста, — подмигнула сестра. — А Машка… бог ей судья. Она всегда тебе завидовала. Твоему умению строить жизнь, твоей верности. Она думала, что забрав твоего мужа, она заберет твое счастье.

— А забрала только мои проблемы, — улыбнулась я.

— Именно! — рассмеялась Оля. — Слушай, а давай на выходные рванем в Питер? На твоей машине!

— А давай! — я впервые за долгое время почувствовала, как внутри разливается тепло. — Только чур, музыку выбираю я.

Мы долго сидели, планируя маршрут, смеялись и обсуждали всякую ерунду. И ни разу — ни разу за весь вечер — я не вспомнила о Диме. Он стал просто главой в книге, которую я наконец-то дочитала и поставила на самую дальнюю полку.

Жизнь продолжалась, и она была чертовски хороша без предателей за спиной.